— Перегруз, — сказал Щукарь, стоявший на палубе торговца. — Кормчий, ты мне лодью утопишь. Она на такое не рассчитана.

— Дотянем, дед. Тут недалеко.

— Недалеко! Одна волна — и черпанёт! Одна коряга — и на дне!

— Коряг не будет. Я поведу.

Щукарь посмотрел на меня. В его глазах была такая тоска, какую я видел только у матерей, провожающих сыновей.

— Поведёт он, — пробормотал старик. — Ладно, веди. Только верни мне лодью целой, слышишь? Целой!

— Верну, дед, не переживай.

— Я и не переживаю!

Я перешёл на «Навь» и встал на потесь. Мужики сидели на банках, плечом к плечу, в тесноте, и в темноте я различал только белые полоски на правых руках и тусклый блеск шишаков. Секции щитов лежали вдоль бортов.

— Карасик! — крикнул я негромко.

— Тут, Кормчий! — донеслось с палубы торговца.

— Стереги корабль. Щукарю помогай. Мы вернёмся.

— Вернитесь, — тихо ответил Карасик.

Я положил руки на потесь, и Дар потёк через дерево. Дно старицы легло перед моими глазами.

— Вёсла на воду, — сказал я. — Тихий ход.

Обмотанные тряпками вёсла вошли в воду, и «Навь» двинулась.

На палубе торговца стоял Щукарь, и рядом с ним Карасик, и я видел их силуэты на фоне неба, пока «Навь» не вошла в камыш и они не пропали в темноте.

«Навь» шла в темноте, перегруженная людьми и железом.

Мы крались убивать.

Гнус шёл и считал шаги. С носка на пятку, как учил Бес. Ставишь ногу мягко, перекатываешь, слушаешь — не хрустнуло ли. Потом вторую. Потом опять первую. Тошнотворно медленно, потому что одна хрустнувшая ветка — и всё. Гнус это понимал так ясно, что от понимания сводило живот.

Горшок он прижимал к груди обеими руками. Страшно было так, что хотелось сесть, обхватить колени и сидеть, пока не рассветёт. В бою рядом стоит Бес, и ты знаешь, что он прикроет. Рыжий стоит с другого плеча, молчаливый и надёжный, как стена. Бурилом впереди, Ярик за спиной. А тут — никого. Тишина, темнота и ты, и если из-за дерева шагнёт степняк с саблей, то последнее, что увидит Гнус, — блеск чужого железа.

Он шёл и думал о своих.

О Бесе, который перед уходом сказал «не торопись, просто сделай», и в этих трёх словах было всё, что Бес умел говорить. Бес не обнимал и не хлопал по спине, он смотрел тебе в глаза и говорил правду. От этой правды становилось не легче, но яснее. С Бесом Гнус грёб рядом с самого Городца, и если на свете был человек, ради которого Гнус полез бы в огонь, — это Бес. Хотя Бес бы за такие слова обозвал его бабой и велел заткнуться.

О Рыжем, который ничего не сказал, а просто шагнул и обнял. Рыжий за всё время, что Гнус его знал, сказал слов меньше, чем Гнус говорил за одно утро. Но когда Рыжий обнял — Гнус понял, что Рыжий без единого слова сказал ему всё, что нужно было сказать.

О Ярике.

Ярик. Тощий парень с бездонными глазами, который пришёл в ватагу непонятно откуда и за короткое стал тем, без кого ватага уже не могла себя представить. Гнус помнил, как Ярик стоял на потеси в Городце, когда они уходили из горящего порта. Лицо у него в тот момент было спокойное, будто он не горящие причалы видел, а речную гладь в солнечный день. Гнус вспоминал, как Ярик вёл их через Прорву. «Навь» шла между заломами, и ни разу не чиркнула бортом. А ещё Ярик вогнал нож степняку под челюсть на палубе торговца.

Каторжане считали его колдуном. Сила крестился, когда Ярик разговаривал с рекой. Гнус не считал его колдуном, потому что знал Ярика ближе, чем каторжане, и видел то, чего они не видели, — как Ярик после ночи на потеси лежит на палубе с серым лицом и не может поднять голову, потому что переход высосал из него все силы. Как он морщится от головной боли и посылает друзей к лешему, когда те его подкалывают. Как он жуёт сомятину а жир течёт по его подбородку. В этот момент он совсем не колдун и не ворон на мачте, а просто голодный и усталый парень.

Но этот пацан перед уходом схватил Гнуса, обнял, и прошипел ему на ухо:

«Слушай сюда, друг. Если захочешь сдохнуть, я договорюсь и тебя всё равно назад вытащат. Душу твою в дырявое тело засунут, и будешь с дыркой в брюхе ходить.»

Гнус тогда вытаращился на него и засипел от страха, потому что по глазам Ярика было видно — он не шутит. Этот договорится. С кем надо, с тем и договорится, хоть с Чернобогом, хоть с самой смертью.

«Именно поэтому сделай так, чтобы тебя не прибили, — продолжал Ярик. — Не геройствуй. Доползаешь до коней, ждёшь, как Волк крикнет птицей, и только тогда кидаешь горшок, а потом валишь оттуда назад. Не к нам, а назад. Понял меня?»

«П-понял я, Ярик, хватит пугать! — отпрянул Гнус. — Ты страшнее этих степных, ух мать твою…»

«Вот, лучше меня бойся, чем их, — Ярик слегка толкнул его. — Проваливай. И помни, что умереть я тебе не дам.»

Гнус шёл через тёмный лес и вспоминал эти слова. От них становилось теплее, хотя ночь была холодная и рубаха под панцирем промокла от пота. Ярик сказал «друг». Не «Гнус», не «балабол» или «трепло» — друг. Гнус знал, что Ярик слов на ветер не бросает, и если сказал друг — значит, друг. Это стоило дороже любой кольчуги.

А ещё Гнус думал о том, что жизнь наконец-то начала налаживаться. Впервые за долгое время у него было место, где его ждали. Появились люди, которым он нужен, доля в добыче и кусок копчёной сомятины на ужин. Впервые за долгое время он не был бродягой, которого терпят из жалости. Он стал частью ватаги, и умирать сейчас, когда всё только начало складываться, — было бы до того обидно, что Гнус даже злился на эту обиду, потому что злость помогала идти, а страх мешал.

Но кто, если не он?

Волк нужнее за стеной. Остальные тоже. Каждый из них — на своём месте. Их места стоят дороже, чем место Гнуса. А Гнус — что Гнус? Балагур, трепло, шут ватажный. Если он ляжет тут, в конском навозе, ватага потеряет весельчака. Обидно, но не смертельно. А если за стеной ляжет Бес — ватага потеряет хорошего бойца, и от этого умрут ещё двое, потому что Бес прикрывал их обоих.

Так что Гнус шёл не потому, что был храбрее других, а потому, что посчитал и понял — его место здесь, в темноте. Это его цена за то, чтобы сидеть с мужиками за одним котлом и называть их братьями. И цена эта была честная.

Гнус усмехнулся в темноту и пошёл дальше.

Лес начал редеть. Ветер, которого в чаще не было, потянул в лицо, принося с собой такую вонь, что желудок сжался в кулак.

Пахло кислым дымом и конским навозом, а ещё немытыми теалми. К этой смеси вскоре добавился еще один сладковатый и тяжелый запах, от чего к горлу подкатывало. Гнус не сразу понял, что это запах, но когда понял — стиснул зубы, потому что так пахнут люди, которых долго держат в загоне, в собственной грязи.

Так пахнет полон.

Деревья расступились, и между стволами замерцали огни костров. Дым от них стелился по лощине сизым пологом. Гнус остановился за последним стволом и прижался к коре.

Лагерь лежал внизу, под склоном, и отсюда, с края леса, Гнус видел его целиком. Шатры рядами, между ними проходы, в которых ходили дозорные. Телеги полукругом все также стоят на дальнем краю. Между телегами и лагерем загон, а внутри — табун. Тёмная шевелящаяся масса, над которой висело облако пара от сотен конских тел.

Ближе к лесу, между шатрами и склоном, стоял второй загон, в котором шевелились люди.

Он не видел лиц, только сидящие, лежащие, скрюченные силуэты. Иногда кто-то поднимался, и тогда было видно деревянную колодку на шее, которая не давала выпрямиться. Слышался тихий детский плач, но тут же обрывался, потому что мать зажимала ребёнку рот, чтобы не привлекать надсмотрщиков.

Гнус смотрел и вспоминал Карасика. Исполосованную спину. Обгоревшие до волдырей плечи. Мутные глаза, которые не понимали, зачем чужие мужики возятся с ним. Карасик сидел в таком загоне. Его били плетью, кормили раз в сутки, и поили, когда вспоминали. Если бы они тогда не пришли, Карасик грёб бы до тех пор, пока не сдох на банке, и его тело выбросили бы за борт.