Я бережно выложил их в ряд на палубе. Мужики смотрели на эти чёрные брюха со смесью благоговения и страха.

— Четыре горшка я возьму с собой. Когда подойдём к берегу, буду метать по степнякам, — я поднял пятый горшок. — А этим кто-то должен шугануть табун.

Я обвёл ватагу взглядом.

— Ночью кто-то один должен уйти берегом. В обход. Проползти до самого загона, где кони стоят, и кинуть огонь прямо в середину. Триста лошадей от взрыва обезумеют и снесут лагерь. Это наш первый удар. Если он сорвётся — стена на берегу нас не спасёт, нас просто сметут.

Повисла тишина. Никто не отводил глаз, трусов здесь не было, но каждый понимал, что я прошу. Идти одному в кромешной тьме вплотную к дозорам степняков — может стать билетом в один конец. Нарвёшься на секрет, хрустнешь веткой — тебя возьмут на арканы живым.

— Волк пойдёт? — хрипло нарушил тишину Клещ. — Он тише всех ходит.

— Волк нужен за стеной, — отрезал Бурилом. — Он самострелы ведёт, без него второй ряд развалится.

— Давайте я пойду? — спросил Лыко.

— Нет, не пойдет, — ответил я. — Ты боец первого ряда. Я могу пойти, но тогда кто-то должен «Навь» по старице довести до берега.

— Нет, даже не думай, — рубанул Бурилом. — Во-первых некому вести ее ночью, во-вторых, если мы твою светлую голову потеряем — никто себе этого не простит.

Снова тишина. И тут Гнус поднялся с банки.

— Я пойду.

Мужики уставились на него. Гнус стоял кривовато, плечи опущены. На его лице не было привычной ехидной ухмылки, и от этого оно казалось постаревшим лет на десять.

— Ты? — Бурилом недоверчиво прищурился.

Бес медленно поднялся. Глаза его сузились.

— Сядь, дурак, — бросил Бес. — Ты в лесу на каждую сухую ветку наступаешь. Я тебя сегодня днём за шкирку ловил, чтоб ты сук не сломал. Какой из тебя лазутчик? Ты до табуна не дойдёшь.

Гнус не сел. Он шагнул к Бесу, и в его голосе не было ни капли веселья. Только злая правда.

— А я не через лес пойду. Я по низине поползу, прямо по грязи. Ты, Бес, гордый, ты лесной хищник. Ты в навоз на брюхе не полезешь, а я полезу.

Бес стиснул челюсти, но Гнус уже повернулся ко мне и Бурилому.

— Вы все здоровые, — Гнус ткнул пальцем в Силу, потом в Клеща. — Вы за щитами устоите, а во мне весу — как в баране худом. Если я встану в первый ряд, меня степняки вместе с рогатиной в реку вдавят. Если я встану к самострелам — я заряжаю медленнее вас всех. В честном бою от меня толку ноль, Кормчий. Я там первый сдохну и дыру в строю оставлю.

Он замолчал на секунду, сглотнув.

— А вот прятаться и ползать я умею лучше вас всех. Я всю жизнь прятался. В Городце под стрелами плыл — не убили. И здесь проползу. Считай сам, Атаман. Если я нарвусь — ватага потеряет только балабола, а если пойдёт кто-то из бойцов и сгинет — стена не выдержит.

На палубе стало так тихо, что слышно было, как плещется вода у бортов. Гнус, местный шут, только что при всех вывернул наизнанку свою слабость, признал свою никчёмность в бою, чтобы доказать своё право пойти на смерть ради остальных. И крыть эту страшную логику было нечем.

Я посмотрел на Бурилома. Атаман медленно кивнул.

Бес подошёл к Гнусу вплотную. Посмотрел на него сверху вниз.

— С носка на пятку, — сказал Бес тихо. — Помнишь?

— Помню, — одними губами ответил Гнус.

— Не торопись. Дыши ртом, чтобы не сопеть. Подползёшь на верный бросок — осмотрись внимательно и только тогда кидай.

Гнус криво усмехнулся.

— Понял.

— И вернись.

Гнус посмотрел на Беса.

— Вернусь, — сказал Гнус. — Обещаю.

— Не обещай. Просто сделай.

Я взял пятый горшок, замотанный в холстину, чтобы смола не липла к рукам. Передал Гнусу. Тот принял его осторожно, как младенца, спрятал за пазуху.

— Значит, так, — я обвёл потемневшие лица ватажников, подводя черту. — Гнус бьёт по табуну. Табун сметает лагерь, тогда высаживаемся мы. когда на нас навалятся степняки, в дело вступает засада на холме. Все помнят своё место?

— Помним, Кормчий, — отозвались мужики.

— Ярик, а ты потом куда? — спросил Радим, поправляя ремни на панцире. — Когда горшки кончатся?

— Встану к стене, — ответил я. — Возьму копьё.

Радим кивнул. Спорить не стал. В эту ночь каждое копьё было на счету.

— Ладно, братцы, — Бурилом опустился на банку. — Жребий брошен. До заката время есть. Ешьте, кто может. Точите железо и молитесь своим богам. Ночью спать не придётся.

Мужики начали разбредаться. Палуба опустела. В овраге Кузнец добивал последние заклёпки на расшитой кольчуге для Силы.

Солнце неумолимо ползло к кромке леса, окрашивая воду старицы в цвет крови.

Солнце село. Темнота пришла быстро, без перехода. Был вечер и нет его.

Мужики одевались молча. Каждый стоял у своей кучки, которую сложил днём по приказу Бурилома, и натягивал доспех при свете единственного факела, воткнутого в палубу. Звякали кольчуги, скрипели ремни, стучали шишаки.

Сила стоял у мачты и ждал. Кузнец поднялся из оврага с кольчугой на плече и молча протянул ему. Сила натянул и замер. Кольчуга села. Не идеально, но села — кузнецовы вставки из чужих колец чуть отличались по цвету, но держали крепко.

— Ну как? — спросил Кузнец.

Сила повёл плечами. Присел, встал, повернулся.

— Сидит, — сказал он, и голос у него дрогнул, хотя он старался этого не показать. — Спасибо, Кузнец.

— Не за что. Живой вернёшься — тогда спасибо скажешь.

Радим проверял своих. Ходил вдоль банок, дёргал ремни, проверял, крепко ли затянуто, не болтается ли шишак. Останавливался у каждого, говорил что-то тихо, и мужики кивали. Юсуф проверял тетиву на луке, натягивал и отпускал, слушая звук. Фома сидел в кольчуге и точил саблю. Лицо у него было спокойное и пустое, как бывает у человека, который уже всё решил.

Белые повязки светлели на правых руках, и по этим полоскам шёлка в темноте можно было отличить своих.

Я проверил куяк, подтянул ремни, повесил на пояс нож и топор. Четыре горшка уложил в ящик, переложив сеном, чтобы не побились, и отнёс на «Навь». «Драконий зуб» и огниво — за пазуху.

Гнус подошёл.

Он был одет легко — кольчугу не взял, только кожаный панцирь, чтобы не звенеть в лесу. За поясом нож, за пазухой горшок, на шее «Зуб» в чехле. Лицо Гнуса было вымазано сажей.

— Ну, — сказал он. — Пошёл я.

— Иди, — сказал Бурилом. — По лесу, вдоль берега. Не торопись. На месте жди, пока не услышишь нас с воды.

— Знаю, Атаман.

— Знаешь. И всё равно повторяю. Не лезь раньше времени. Если дозор увидишь — ложись и жди, пока уйдёт. Не геройствуй.

— Я? Геройствую? — Гнус попробовал ухмыльнуться, но ухмылка вышла кривая. — Когда это я геройствовал, Атаман?

— Всегда, — буркнул Бес.

Гнус посмотрел на Беса, на Рыжего. Потом на меня. Я заметил в его глазах страх. Но Гнус все равно шёл не смотря ни на что.

— Увидимся, мужики, — сказал Гнус.

— Увидимся, — сказал Бес.

Рыжий ничего не сказал, но шагнул к Гнусу и коротко обнял, одной рукой, хлопнув по спине. Гнус похлопал его в ответ, отстранился.

Я схватил его, и так же коротко обнял.

— Слушай сюда, друг, — прошипел я ему на ухо. — Если захочешь сдохнуть, я договорюсь и тебя все равно назад вытащат, понял? Душу твою в дырявое тело засунут и будешь с дыркой в брюхе ходить, — Гнус вытаращился на меня и засипел от страха. — Именно поэтому сделай так, чтобы тебя не прибили. Не геройствуй. Доползаешь до коней, ждешь как Волк крикнет птицей и только тогда кидаешь горшок, а потом валишь оттуда назад. Понял меня? Не к нам, а назад.

— П-понял я, Ярик, хватит меня пугать! — отпрянул он. — Ты страшнее этих степных, ух мать твою…

— Вот, лучше меня бойся, чем их, проваливай, — я слегка толкнул его. — И помни, что умереть я тебе не дам.

Грузились на «Навь» при свете звёзд.

Толпа мужиков да еще и щиты. «Навь» оседала в воду с каждым человеком и каждой доской, и к концу погрузки борт был так низко, что чёрная вода плескалась почти у вёсельных портов.