Пока мужики собирались, я подошел к Клещу:

— Если к закату не вернёмся — сидите тут и ждите. Не дёргайтесь, не шумите. Придём.

— А если не придёте? — спросил Клещ спокойно.

— Придём, но если что — Щукарь знает, как вести корабль. Уходите по рукаву к Прорве, там лесные примут.

Клещ кивнул и пошёл расставлять мужиков.

Мы погрузились на «Навь». Я, Бурилом, Волк, Бес, Рыжий, Гнус, Радим, Сила, Кузнец и трое Радимовых парней. Вёсла обмотали тряпками. Я встал на потесь и положил руку на дерево.

— Тихий ход. Пошли.

Старица петляла между берегов, как змея в траве.

Вода шла гладкая, без ряби. В ней отражались деревья, нависающие с обоих берегов так низко, что ветви иногда скребли по палубе. Тихо было так, что я слышал, как дышит Сила на ближней банке, а с ивовой ветки капает роса, и где-то далеко в лесу долбит дерево дятел.

Мужики гребли без звука. Только легкие плески и ничего более. Волк сидел на носу, смотрел вперёд, и самострел лежал у него на коленях. Бурилом сидел на банке, положив топор рядом, и молчал. Радим грёб и поглядывал на берега. По его цепкому, быстрому взгляду, я понял, что Радим в прошлой жизни был охотником и привык ходить по чужому лесу.

Я стоял на потеси и щупал Даром дно. Дар показывал ровный ил без камней, и «Навь» шла как по маслу. Глубина менялась — то полторы сажени, то две, то снова сажень, — но для нашей осадки хватало с запасом.

— Глубоко тут, — шепнул Бес, заглядывая за борт. — Вода чёрная, дна не видать.

— Дно ровное, — тихо ответил я. — Ил и глина. Коряг нет.

— Хорошо.

— Пока хорошо.

Бес посмотрел на меня и промолчал, потому что «пока» он понял правильно.

Шли долго. Старица не кончалась, петляла и петляла, и берега то расходились, то сжимались. В одном месте мы прошли под толстой ивой, которая накренилась поперёк воды. Едва мачтами не чиркнули.

— Ярик, — шепнул Гнус, — эта кишка вообще куда-нибудь ведёт? Или мы тут до зимы кружить будем?

— Ведёт, — сказал я. — Вода чуть-чуть тянет. Значит, где-то впереди выход.

— Чуть-чуть — это обнадёживает.

— Гнус, — шепнул Волк с носа.

— Молчу.

Старый темный лес по берегам стоял стеной. Под его пологом было сумрачно, хотя солнце давно перевалило за полдень.

Кузнец, сидевший за Радимом, вдруг перестал грести и поднял голову. Втянул носом воздух и нахмурился.

— Дымом тянет, — сказал он одними губами.

Радим принюхался. Я тоже. И правда — откуда-то спереди, из-за поворота, тянуло дымком. Не резким костровым, а тем далёким, слабым духом, какой бывает, когда большой лагерь с множеством костров стоит за лесом и ветер приносит запах через издалека.

— Суши вёсла, — сказал я тихо.

Мужики прекратили грести. «Навь» заскользила по инерции. В наступившей тишине я поднял руку. Все замерли, и тогда мы услышали.

Сначала далёкий гул, будто земля гудела. Потом ржание лошадей. Судя по шуму, целый табун. Потом лай собак, тоже далёкий, но отчётливый. И вдруг сухой резкий щелчок, от которого у меня по спине пробежал холодок, хотя я не понял, что это.

Зато Радим понял.

Он сидел на банке и не двигался, но лицо у него стало белым, и руки, сжимавшие валёк, побелели тоже. Я заметил, как у него ходит кадык, будто он пытается сглотнуть и не может.

— Радим, — тихо позвал Бурилом.

— Сакма, — выдавил Радим мертвым голосом, будто слово это убило в нём что-то живое. — Это сакма, Атаман. Шлях. Они полон гонят.

Сила медленно сжал кулаки. Жилы у него на шее вздулись, и лицо потемнело, будто он вспомнил что-то, от чего хотелось убивать. Кузнец рядом с ним смотрел в воду, и желваки на его скулах ходили так, что борода дрожала. Трое Радимовых парней сидели, не дыша. По их глазам я видел — они знают этот звук, потому что сами шли по такому шляху, в колодках, под плетью. Щелчки бича врезались в их память навсегда.

Щелчок повторился. За ним крик на чужом языке.

Я довернул потесь. «Навь» тихо ткнулась носом в камыш у высокого берега и встала.

Бурилом поднялся. Взял топор.

Волк встал рядом с самострелом.

— На берег, — сказал Бурилом негромко. — Идём глянем, с кем мы по соседству встали.

Мужики полезли через борт, по одному, стараясь не плескать. Радим шёл последним. Когда его сапоги коснулись берега, он остановился на мгновение и посмотрел туда, откуда шёл шум лагеря.

Судя по его лицу, он прекрасно знал, что там увидит. Знал и был готов убить их всех.

С «Нави» высадились в тишине.

Нос мягко ткнулся в берег, и мужики полезли через борт по одному, ступая в грязь и прелую листву. Двигались осторожно, только ноги чавкали по мокрой земле. Волк спрыгнул первым и сразу ушёл в кусты, присел, прислушиваясь. Через десяток вздохов махнул рукой — чисто.

— Рыжий, остаёшься, — сказал Бурилом негромко. — Ты и Горелый. Самострелы на борт. Если что — свистнешь, мы услышим.

Рыжий кивнул и сел у борта, положив самострел на колени. Горелый, седой каторжанин с ожогом на пол-лица, устроился на носу.

Бурилом выбрался на берег последним, огляделся, потянул носом воздух.

— Дымом несёт, — сказал он тихо. — И сильно. Точно лагерь.

Полезли на холм.

Берег поднимался круто, да ещё и подъём шёл через старый сосняк. Корни торчали из земли. Бурый ковёр из иголок скользил под ногами. Пахло смолой, прелью и дымом, который с каждым шагом становился гуще.

Волк шёл первым. Он двигался бесшумно, будто у него вместо сапог были кошачьи лапы. Останавливался, поднимал кулак, мы замирали. Слушал и шёл дальше.

За Волком я, за мной Бурилом, за ним Бес и Гнус. Радим шёл следом, и его люди за ним. Сила, при своих размерах, ступал мягко. Я бы в жизни не поверил, что мужик такого размера может ходить так тихо, если бы не видел своими глазами. Кузнец замыкал.

Гнус чуть не наступил на сухой сук. Нога уже пошла вниз, но Бес каким-то звериным чутьём перехватил его и придержал в воздухе. Гнус замер на одной ноге, как цапля, покачнулся и медленно поставил ступню рядом с суком. Бес посмотрел на Гнуса. В его взгляде было столько всего, что Гнус аж отпрянул, и дальше шёл так, будто под каждым листом лежала гадюка.

— Ты как через лес ходишь? — одними губами спросил его Бес через десяток шагов.

— Как умею, — так же беззвучно ответил Гнус.

— Не умеешь. Ставь ногу с носка, потом перекатывай на пятку и смотри, куда ставишь, а не по сторонам.

Гнус кивнул и попробовал. Получилось тише, хотя до Волка ему было как до луны.

Поднимались долго. Склон был крутой и скользкий. Приходилось цепляться за деревья и подтягиваться.

Икры сводило от постоянного напряжения — стопы приходилось ставить под углом, вжимаясь в склон так, чтобы не съехать вниз. Пот заливал глаза, разъедая их солью, но вытереть лицо было нельзя — руки заняты.

Внезапно Волк, шедший впереди, плашмя рухнул в мох, раскинув руки. Мы попадали следом, вжимаясь в колючую подстилку. Я замер, распластавшись за выпирающим из земли узловатым сосновым корнем.

Сверху, с самого гребня, донёсся хруст. Потом стук. Кто-то шёл в нашу сторону.

Я скосил глаза. Гнус лежал в шаге от меня, вцепившись пальцами в землю, и таращился в верх выпученными глазами. Радим и Сила застыли чуть ниже, слившись с тенями.

Шаги приближались. Степняк-дозорный обходил край лощины. Судя по звуку, он шёл прямо над нами. Хруст веток прекратился. Бусурманен остановился.

Я перестал дышать. Моя правая нога висела в воздухе, я опирался о землю только носком, из-за этого икру начало медленно, безжалостно сводить судорогой. Сверху на меня посыпалась сухая хвоя и труха — степняк стоял у самого края обрыва, прямо над моей головой. Если он сейчас посмотрит вниз — всё. Нас толпа на голом склоне. Ему даже кричать не надо, просто свистнуть.

Тишина стояла такая, что я слышал, как стучит кровь в ушах. Дозорный над нами громко высморкался, смачно сплюнул вниз чуть не попав на Волка и забормотал что-то себе под нос. Потом раздался звук льющейся воды — он просто остановился отлить.