— Брешешь! — крикнул Гнус. — Пополам не перекусишь, у сома зубы мелкие!

— Не перекусил, так перевернул и утопил! Какая разница! Мужика-то нет!

— Теперь и Деда нет, — сказал Бес, прихлёбывая отвар из ковша. — Так что квиты.

— Квиты! — Жила ткнул пальцем в сторону Беса. — Вот это я понимаю, вот это по-мужски сказал! Пришлый, а говорит как свой!

Один из лесных парней, молодой, безбородый, сидел рядом с Рыжим и расспрашивал его про самострелы. Рыжий показывал ему замок, объясняя, как работает тетива и как ложится болт в ложе. Парень слушал, раскрыв рот.

Чуть дальше Лыко и двое лесных спорили о том, как правильно снимать сомовью шкуру.

— Вдоль хребта режь, от головы к хвосту, — настаивал один из лесных. — Тогда пласт ровный ляжет, и сушить удобнее.

— Какой вдоль! Поперёк надо! — напирал Лыко. — Поперёк полосы получаются, их на ремни пустить можно, на обувь, на что хочешь!

— Ты, пришлый, сомовью шкуру хоть раз в руках держал?

— Не держал, но я кожу мял, а кожа она и есть кожа!

— Сомовья кожа — не коровья! Она скользкая, зараза, и толстая, как доска! Попробуй её поперёк разрезать!

Я сидел у костра, ел мясо, слушал этот гомон, и мне было хорошо. Не спокойно — спокойно мне вообще в последнее время не бывало, — а именно хорошо, так, как бывает, когда вокруг тебя люди, которые только что вместе сделали то, чего поодиночке не смог бы никто.

Корч подсел ко мне. Протянул ковш с горячим отваром. Я взял, отпил. Травы были незнакомые, горьковатые, но тепло разлилось по нутру, и усталость чуть отступила.

— Кормчий, — сказал Корч, и в его голосе не было ни вчерашней злости, ни утреннего напряжения. — Мои люди хотят тебе спасибо сказать. Только не знают как. Они тебя побаиваются до сих пор, после того, что ты у костра рассказал. Думают, ты колдун или шаман.

— Я не шаман.

— Я знаю, но для них ты человек, который видит воду насквозь, который привёз громовую смесь и убил Хозяев. Для них ты чудной, Кормчий. И слово «чудной» у нас в деревне — это не ругательство.

Он помолчал и добавил:

— Сёмкина мать просила передать. Она сказать сама не решилась.

— Что передать?

— Что Мирон теперь спокоен. Она так и сказала — «пусть Кормчий знает, Мирон теперь спокоен».

Я кивнул и отвернулся к огню, потому что отвечать на такое словами — только момент портить.

Вокруг нас шумел берег. Мужики ели, пили отвар, спорили о шкурах и рогатинах, хохотали над байками Жилы, который уже приукрашивал сегодняшний день так, что к вечеру его рассказ будет не узнать. Женщины на косе закончили стучать и подсели к костру, подростки таскали мясо к коптильням. Дым от костров тянулся над заводью, пахнущий копчёностью и победой.

Пока они отдыхали и ели, я поднялся и пошёл к Прорве. Спустился к воде у горла Губы, перелез через поваленные ели, стараясь не напороться на обломки сучьев, и вышел на камни у самого стрежня. Прорва ревела в полусотне шагов.

Присел на корточки, опустил шест в воду и закрыл глаза.

Дар потёк по дереву и ушёл в глубину.

Прорва была всё та же — дурная, мечущаяся вода, ползучее дно, невидимые жернова водоворотов.

Но ямы были пусты.

Я проверил каждую, одну за другой, потянувшись Даром до той границы, где картинка начинала рябить и расплываться. Ямы, в которых ещё вчера лежали сомы, были заполнены только илом и песком.

Путь теперь свободен от наглых тварей, которые не давали сунуться в Прорву и разобраться, что к чему.

Я вытащил шест и сел на камень, глядя на бурлящую воду. Одну опасность устранили. Теперь осталась только река. А река — это моё дело.

Бурилом и Корч подошли и встали рядом. Бурилом протянул мне кусок жареного мяса на палке. Я взял, откусил, жуя и глядя на воду.

— Ну? — спросил Бурилом.

— Пусто. Ни одной твари в ямах. В воду лезть можно.

Корч выдохнул.

— Значит, заломы остались, — сказал он.

Мы все трое посмотрели на Прорву.

— Три их? — спросил Бурилом.

— Три, но они большие и стоят крепко. Чтобы понять, как разбирать, нужно подойти ближе. Может, на лодке, или с берега.

— На лодке к заломам не сунешься, — покачал головой Корч. — Течение подхватит и намотает на брёвна.

— А если с берега? — спросил Бурилом.

— С берега можно попробовать, — Корч задумался, потирая бороду. — На том мысу, что выдаётся в Прорву, до ближнего залома шагов сорок. Оттуда Кормчий, может, разглядит, как брёвна лежат.

— Разгляжу, — кивнул я. — Но разглядеть — полдела. Разбирать нужно решать как. Там же течение. Если просто выдернуть центральное бревно, весь завал поползёт, и неизвестно куда.

— Рвать надо с берега, — сказал Бурилом. — Канатами. Цепляем за крайние брёвна, тянем по одному, растаскиваем. Течение само уволочёт, если мы развяжем завал с краёв.

— Если, — Корч посмотрел на Бурилома. — А если завал так слежался, что канатом не вытянешь? Там же не просто дерево, там камни набились между стволами, ил спёкся. Это не поленница, Атаман, которую раскидал и пошёл.

— Тогда громовую смесь использовать будем, — сказал я.

Оба повернулись ко мне.

— Горшки у нас ещё есть, — продолжил я. — Не много, но есть. Если канатом не возьмём — заложим горшки в слабые места и рванём. Вода сама растащит обломки, если мы развалим то, что их держит.

Бурилом хмыкнул и посмотрел на Корча.

— Видал? У моего Кормчего на всё один ответ — рвануть.

— Зато работает, — буркнул Корч.

Мы сидели на камнях у Прорвы, ели жареное мясо и смотрели на бурлящую воду. За нашими спинами, на берегу Губы, шумел лагерь.

Завтра мы начнём разбирать заломы. Работа будет тяжёлая, долгая, может, на несколько дней. Но Хозяев больше нет, лесные с нами, и руки у нас свободны.

— Завтра на мыс, — сказал я. — Оттуда пощупаю заломы и пойму, за что цепляться. Потом решим как быть. Канатами рвать или горшками.

— Или и тем и другим, — добавил Бурилом.

— Или и тем и другим, — согласился я.

Корч доел мясо, обтёр руки и поднялся.

— Пойду к своим. Надо сворачиваться потихоньку, да в деревню идти. И вы с нами пойдете. Найдем вам место, где спать. Гостями будете.

Бурилом посмотрел ему вслед и сказал негромко:

— Хороший мужик. Упрямый, злой, но хороший. С таким можно дело делать.

— Можно, — согласился я.

Мы сидели и смотрели на Прорву, и река ревела перед нами, как ревела сто лет назад и как будет реветь ещё сто лет, если мы не разберём то, что лежит на её дне.

Гусляр песню не допел, оборвал струну,

Свистнет стрелка из-за леса, позовёт ко сну.

До деревни шли через лес. Тропы не было. Только деревья, кусты и поваленные стволы. Корч шёл между ними так уверенно, будто шагал по мощёной дороге, а мы ломились следом как стадо кабанов.

Когда деревня открылась, я понял, почему их никто не нашёл за три поколения.

Сначала я увидел обычный лесной холм, поросший мхом и кустами, каких в этой чаще десятки. Потом сообразил, что это не холм, а крыша, заросшая дёрном и мхом так, что от земли не отличишь. А под крышей приземистая изба, вросшая в землю по самые оконца.

И таких холмов-изб было два десятка с лишним.

Они стояли вдоль ручья, прячась в ельнике. Каждая была утоплена в землю, обложена дёрном и засажена мхом. С десяти шагов пройдёшь мимо и не заметишь. Дворы крепкие, обнесённые плетнями, и всё сделано на совесть — без единого гвоздя, одними топорами, так, как умели рубить деды Корча и как теперь рубили его мужики. Скотный двор в стороне, за ним огороды, расчищенные среди деревьев. Кузня маленькая, вросшая в склон. Дым из неё уходил не вверх, а вбок, по канаве, растекаясь в ельнике, чтобы издали ничего не заметили.

Настоящая лесная крепость, которую не нужно защищать стенами, потому что сам лес был её стеной.

— Ничего себе, — пробормотал Гнус, вертя головой. — Тут целая деревня, а с реки — ни дымка, ни звука. Как так-то?