Правая упала следом, рухнув навстречу. Кроны сцепились с треском. Ветки переплелись, создавая затор. Береговые канаты натянулись, удерживая стволы. Деревья закрыли горловину от берега до берега.

Мышеловка захлопнулась.

Сомы вмиг забыли про тухлятину. Вода взбесилась, закрутилась, тела замелькали у поверхности, хвосты ударили по воде так, что брызги долетели до обрыва. Кто-то из детей наверху завизжал, Марфа рявкнула «Молчать!», и визг оборвался.

— Горшки запаливай!!! — крикнул я.

Бурилом уже держал горшок. Волк поднёс «Зуб» к фитилю, оплётка оплавилась, побежал огонёк. На том берегу Бес запалил свой, Клещ — свой.

Четыре фитиля загорелись разом.

— Бросай!!! Ложись!!!

Четыре горшка ушли с двух берегов крест-накрест, точно по краям Губы. Описали дуги и один за другим вошли в бурую воду.

Один вздох. Два.

Я вжался в землю.

Удар пришёл из-под воды толчком, от которого дрогнул берег. Глина под ногами вздрогнула, с обрыва посыпались комья. Вода в Губе встала горбом. Горб лопнул, в небо ударил фонтан грязной воды вперемешку с илом.

Грохот пришёл следом. Четыре взрыва слились в один подводный удар.

Первое белое брюхо показалось у правого берега. Сом лежал кверху пузом и не двигался. За ним всплыло второе, третье, и через десяток вздохов Губа была усеяна белыми брюшинами, покачивающимися на мутной воде.

Я опустил шест и пустил Дар. Живых почти не было. Гидроудар в закрытой Губе не оставил шансов, но несколько контуженных сомов на поверхности ещё шевелились.

— Вон тот, у правого берега, живой! — крикнул я, показывая шестом. — И левее ещё один шевелится! Добивай!

Кряж первым с рёвом спрыгнул с обрыва к воде, перехватил рогатину двумя руками и всадил наконечник под жабры ближнему сому. Тварь дёрнулась, хвост ударил по мелководью, подняв волну, которая окатила Кряжа по пояс. Он упёрся ногами в глину, навалился на древко и дожал. Сом затих.

— Следующий! — заорал Кряж, выдирая рогатину. — Вон тот, левее, шевелится!

Лесные посыпались к воде с рогатинами и острогами, наши подтянулись с баграми. Работали в паре — рогатина бьёт, багор цепляет за пасть, и вдвоём тянут тушу к мелководью. Тяжёлая, кровавая работа, от которой через десяток вздохов руки начинают трястись, а ноги скользят по илу, залитому сомовьей кровью.

Я стоял на берегу с шестом в воде и направлял.

— Бурилом, прямо перед тобой, на глубине! Этот ещё шевелится, хвостом бьёт!

Бурилом наклонился, всадил багор в тёмную воду и поддел. Туша пошла вверх, и когда показалась плоская, широкая башка Лыко ударил рогатиной сверху, прямо между глаз.

— Левый берег, у камня, ещё один! — крикнул я. — Сохатый, бей!

Сохатый уже стоял по колено в воде. Его острога нашла цель раньше, чем я договорил.Он ударил ловко. Сразу видно человека, который бьёт рыбу всю жизнь.

Жила работал рядом с Кряжем и орал на весь берег:

— Давай, давай, тащи его! Тяжёлый, зараза, как бревно! Кряж, зацепи за пасть, за пасть цепляй, не за хвост, а то утянет!

— Сам знаю! — огрызнулся Кряж, по локоть в воде и сомовьей крови. — Ты давай бей, а не командуй!

Гнус стоял на мысу, вооружённый багром, и тыкал им в каждую тушу, которая проплывала мимо, проверяя — живая или нет. Большинство были мертвы.

Одного шевелящегося сома подтянули к берегу прямо к тому месту, где стоял Сёмка. Тушу выволокли на мелководье. Тварь ещё вяло открывала пасть, шевеля усами. Мужики расступились.

Сёмка шагнул вперёд. Лицо у него было белое, губы сжаты в полоску. Он поднял секач обеими руками, занёс над головой и ударил.

Раз. Другой. Третий.

Он рубил молча, и от каждого удара по воде расходились бурые волны. Кряж стоял рядом, готовый перехватить, если сом дёрнется, но сом уже не дёргался. А Сёмка всё рубил, и рубил, и никто его не останавливал, потому что каждый на этом берегу знал, за что бьёт этот пацан.

Когда он остановился, тяжело дыша, мокрый до нитки, Корч подошёл и молча положил ему руку на плечо. Сёмка не поднял головы. Просто стоял, уронив секач. Плечи у него мелко тряслись.

— Хватит, сынок, — тихо сказал Корч. — Хватит. Ты своё сделал.

Вытащить двадцать восемь туш на берег оказалось работой не легче, чем их убить.

Я убрал шест и спустился к воде. Каждый сом весил как откормленный кабан, а некоторые и потяжелее. Они жирели тут годами, и теперь эту прожорливость пришлось тягать на себе. Скользкие туши не хотели ползти, цеплялись за каждый камень, и мужики, впрягшись по трое-четверо, волокли их баграми и верёвочными петлями, ругаясь на чем свет стоит.

Я взялся за верёвку рядом с Рыжим. Тот кивнул мне молча и навалился. Мы тянули здоровенную тушу. Она волочилась по глине, оставляя за собой кровавую борозду.

Наши работали с лесными вместе и через какое-то время их вообще стало не отличить, потому как вымазались все хуже свиней. Лыко впрягся в одну верёвку с Кряжем. Оба тянули плечом к плечу. Кряж, которого вчера Лыко валил мордой в хвою, орал ему «Навались!», а Лыко отвечал «Тяну, не ори!», и оба ржали сквозь натугу.

Бес тащил на пару с Сохатым.

— За жабры цепляй, не за хвост, — учил его Сохатый, накидывая петлю. — За хвост потянешь, шкура порвётся, и вся работа насмарку.

— Знаю, — кивал Бес. — С рыбой я дело имел, только не с такой здоровой.

— Привыкнешь.

— Да уж куда деваться.

Рубец и Клещ работали молча, деловито, цепляя баграми и направляя. Бугай подхватывал с боков, не давая тушам сползать в воду. Волк стоял по колено в воде и накидывал петли.

Гнус с Жилой оказались на одной верёвке. По-моему это было неизбежно, потому что эти двое тянулись друг к другу, как два сапога из одной пары.

— Тяни, лесной! — хрипел Гнус. — Ты ж на этих сомах вырос!

— Я от них бегал, а не тягал! — огрызался Жила. — А ты здоровый такой, а тянешь, как бабка за прялкой!

— Хватит языками молоть! — рявкнул Бурилом, проходя мимо с багром на плече. — Молотите руками!

На косе Марфа развернула мануфактуру. Женщины работали тесаками так, что только шум стоял. Шкуру сдирали, мясо рубили на куски, потроха в отдельную кучу, жир срезали в корыта. Марфа командовала коротко:

— Мельче руби! Жир отдельно! Шкуру не рви!

Подростки таскали куски к коптильням, где на козлах уже висело мясо.

Я тянул, пока не кончились туши. Когда последнюю выволокли из Губы, сел на камень, перевести дух. Ладони горели, рубаха промокла насквозь. Воняло от меня тоже знатно. Дарья бы меня на выстрел к поварне не подпустила.

Рыжий сел рядом. Молча протянул мне кусок тряпки, вытереть руки.

Вскоре Корч велел развести костры. Куски сомового мяса нанизали на вертела. Запах ударил по голодным мужикам так, что все разом повернулись к огню.

И вот тут берег ожил по-настоящему.

Мужики попадали на траву у костров, наши и лесные вперемешку. Полсотни людей сидели вокруг огня, ели горячее мясо, откладывали куски посочнее для подростков и женщин, и говорили все разом, перебивая друг друга.

— … а я ему рогатиной под жабру, а он хвостом — хрясь! — и меня в грязь, по самые уши! — орал Кряж, показывая на свои заляпанные илом штаны. — Дохлый, а хвостом так саданул, что я кувырнулся!

— Дохлый, а дерётся! — загоготал кто-то из лесных. — Это по-нашему! Мы тоже дохлые, а ещё деремся!

— Ты не дохлый, ты ленивый! — крикнула Марфа с косы, не отрываясь от разделки. — Вон, кусок мяса жуёшь, а туши кто тягать будет⁈

— Марфа, дай пожрать! Мы весь день корячились!

— Корячились они! Я тут с бабами десять туш разделала, пока вы одну из воды тянули!

Хохот раскатился по берегу. Лесные и наши ржали, объединённые чувством, что рождается, когда люди вместе сделали невозможное.

Жила сидел в кругу и вещал, размахивая куском мяса:

— … а вот я вам скажу, мужики, самый здоровый, которого мы последним тянули, это же Дед был! Мы его так звали — Дед! Он тут лежал на дне, когда мой отец ещё пешком под стол ходил! Отец говорил, Дед однажды лодку пополам перекусил, вместе с мужиком, который в ней сидел!