— Золотые, да одни на два корабля! Вот помру — кто вам доски латать будет? Гнус, что ли? Он гвоздя ровно забить не может!

— Я всё слышу! — донеслось снизу.

— И слушай! Может, научишься!

На надстройку поднялся Гнус. За ним Рыжий и Бес. Гнус нёс кусок горячей сомятины, от которой шёл пар, и улыбался так, будто это утро было лучшим в его жизни. Может, и было — вчера мы взяли караван, все живы, трюм полон серебра, и утреннее солнце пробивается сквозь туман. Для ушкуйника утра лучше не бывает.

— Жуй, речной колдун, — он сунул мне мясо в руку. — А то ты на потеси весь вышел, одни кости остались.

Я взял и откусил. Жир потёк по подбородку. Мясо было таким, что хотелось закрыть глаза и просто жевать. Копчёное, с дымком. После ночи на пустой желудок каждый кусок ложился, как подарок.

— Кормчий, ты бы видел, что на палубе творилось, пока ты спал, — Бес сел рядом, прислонившись к борту, и его обычно спокойное лицо подёргивалось от сдерживаемого смеха. — Сила с утра ходит и всем рассказывает, как ты ночью с рекой разговаривал. Река, мол, тебя послушалась и ветер по твоему слову повернул.

— А Кузнец, — Гнус давился от хохота, — Кузнец подошёл к Клещу и серьёзно так спрашивает — а Кормчему вашему жертву нести надо? Может, животинку какую надо, для задабривания? Клещ чуть с борта не упал.

— И что Клещ? — спросил я, морщась от головной боли.

— Клещ сказал, что животину не надо, а вот барана можно, — Бес ухмыльнулся. — Кузнец поверил и пошёл барана искать. Где он тут барана собрался найти, я не знаю.

— А южанин тот, черноглазый, — Гнус утёр слёзы, — он к Радиму подошёл и на своём языке что-то долго говорил, руками размахивал, на воду показывал, на корму, где ты спал. Радим слушал, слушал, потом повернулся к нему и сказал одно слово. Южанин заткнулся и ушёл. Не знаю, что Радим ему сказал, но больше тот не подходил.

— Они думают, что ты с Чернобогом дружбу водишь, — Бес посерьёзнел. — Это не шутка, Ярик. Для них ты не просто кормчий, ты колдун, который реку под себя гнёт. Сила вот такими словами сказал — «он не человек, он ворон на мачте».

— Ворон, — повторил я, жуя. — Хорошо хоть не лягушка.

— Лягушка на потеси не стоит, — заметил Рыжий. Все посмотрели на него, потому что Рыжий открывал рот раз в день, и каждое слово у него было на вес серебра.

Гнус заржал. Бес хмыкнул. Даже у меня, несмотря на головную боль, дёрнулся уголок рта.

— Идите к лешему, — сказал я. — Все трое.

— Мы тебя кормим, поим, славу твою множим, а ты нас к лешему, — Гнус покачал головой. — Неблагодарный ты, Кормчий. Чернобог бы не одобрил.

— Гнус.

— Молчу.

— Ты не понял, Гнус. Не поминай того, с кем не захотел бы дела иметь. Это не шутки.

Гнус враз побледнел, вытаращил глаза и его смех как ветром сдуло. Я же хохотнул, и Гнус обиделся. Понял, что я над ним просто подшучиваю. Впрочем, обиделся ненадолго и не замолчал, конечно.

Он повернулся к Бесу и начал вполголоса обсуждать, какого цвета должен быть петух для жертвоприношения и надо ли ему предварительно отрубить голову или кидать живым, и Бес отвечал с серьёзным лицом, что живым лучше, потому что мёртвый петух Чернобога оскорбит.

Рыжий молча жевал мясо и смотрел на туман.

Я жевал сомятину и думал. Гнус с Бесом веселились, и пусть веселятся. Но дело было серьёзное. То, что каторжане считают меня колдуном, — это полезно. Ночью я просто читал течение Даром и поймал ветер в изгибе русла, где он всегда закручивается. Ничего колдовского, одна работа, но им этого знать не нужно. Пока боятся — слушаются. Пока слушаются — не бузят. А после вчерашнего степняка с саблей мне было ясно: бузить они могут, и если дать слабину, всё начнётся сначала.

Пусть боятся. Так спокойнее для всех.

Снизу донёсся голос Бурилома:

— Кормчий! Хорош жрать, спускайся! Дело есть!

Я доел последний кусок, облизал пальцы и полез вниз, к Атаману.

Бурилом стоял на берегу и смотрел на наш трофей. Корабль стоял в старице и выглядел так, как выглядит корова посреди грядки — здоровый, заметный и совершенно не на своем месте. Борта торчали над камышом, мачта упиралась в небо, и даже в тумане эту пузатую дуру было видно с любого края старицы.

— Прятать надо, — сказал Бурилом. — Если кто с рукава заглянет — увидит за версту.

— Как «Навь» прятали, так и эту, — кивнул я. — Только работы втрое.

— Втрое, — согласился Бурилом и повернулся к палубе. — Мужики! Топоры в руки! Ивняк рубить, камыш резать, борта закидывать! Чтоб к полудню этой дуры видно не было! Кто халтурит — Щукарь лично проверит!

— Лично проверю! — подтвердил Щукарь с палубы, и по тому, как мужики зашевелились, было ясно — проверки Щукаря боялись больше, чем степняков.

Работали все. Ушкуйники и каторжане вместе, не разбирая, как повелось со вчерашнего дня. Лыко и Сила рубили ивы на берегу и сволакивали к воде. Рубец и Кузнец резали камыш охапками и подавали на палубу. Бес и Радим укладывали ветки вдоль бортов, маскируя тёмное дерево. Гнус, как обычно, больше командовал, чем работал, и Щукарь его за это гонял.

— Ты чего стоишь, руки в боки⁈ — скрипел старик. — Бери охапку и тащи! Мачту ещё не закрыли!

— Дед, я распоряжаюсь! Кто-то же должен смотреть, чтоб ровно ложилось!

— Распоряжается он! Ты не десятник, ты балабол! Тащи камыш, кому говорю!

Гнус вздохнул и потащил, бормоча под нос что-то про неблагодарных стариков.

Сила, таскавший целые огромные охапки, которые другие носили вдвоём, остановился рядом со мной и спросил негромко:

— Кормчий, а ивняк на борт класть листвой наружу или внутрь?

— Листвой наружу, — ответил я. — Чтоб с воды зеленью смотрелось, а не палками.

— Понял, — Сила кивнул и потащил свою иву к торговцу, и на ходу крикнул Кузнецу: — Листвой наружу клади, Кормчий сказал!

Кузнец кивнул молча и переложил свою охапку. По тому, как они оба отреагировали — мгновенно и без вопросов, — я видел, что слово Кормчего для каторжан стало чем-то вроде закона. От страха до уважения, как говорил Бурилом, один шаг. Главное — не оступиться.

Клещ подошёл ко мне с самострелом на плече.

— Ярик, я тут на палубе нашёл кое-что. В кормовой надстройке, под лежанкой Касима сундучок лежал. Замок я сбил, а там бумаги какие-то, на бусурманском языке, и карты. Может, пригодятся?

— Карты? — я оживился. — Речные?

— Похоже. Там река нарисована и значки какие-то.

— Тащи. Потом разберёмся.

Клещ кивнул и ушёл.

К полудню корабль исчез. Мачта утонула в зелени, борта слились с камышом и ивняком. Палуба сверху была завалена ветками так, что походила на островок, нанесённый половодьем. Щукарь обошёл по берегу, осматривая маскировку со всех сторон, вернулся и сказал:

— Сойдёт. С воды не отличишь от берега. Если кто и сунется в старицу, пройдёт мимо и не заметит. Ну, если не дурак.

— А если дурак? — спросил Гнус.

— Если дурак — ему всё равно ничего не поможет, — отрезал Щукарь.

Бурилом подозвал меня и Волка к берегу. Мы встали втроём у воды, и Атаман заговорил тихо, чтобы не слышали на палубе:

— Сидеть тут вслепую нельзя. Не знаем, куда эта кишка ведёт. Может, в тупик. Может, к людям. Надо пройти до конца и посмотреть.

— На «Нави» пойдём, не на струге, — сказал я. — Длинный он. Вёсла обмотаем, пойдём без звука.

— Сколько людей с собой берём? — спросил Волк.

— Десяток человек. Из наших и из Радимовых. Клещ останется за старшего с десятком мужиков и ранеными.

— Радима берем тоже, — сказал Бурилом. — Он мужик с головой, и мужики его слушаются. Если что случится — пригодится.

Я кивнул и пошёл к каторжанам. Радим сидел на берегу и точил трофейную саблю, ровными длинными движениями. Сразу было видно, что с железом он обращаться умеет.

— Радим. Идём на разведку, на «Нави». Бери своих.

Он поднял голову, посмотрел на меня и кивнул. Встал, убрал саблю и пошёл к своим. Через десяток вздохов вернулся с пятёркой мужиков — Силой, Кузнецом и тремя парнями, которых я ещё не знал по именам, но по тому, как они мягко и собранно двигались понял, что Радим выбрал правильно.