Тарасов уже набирал адреналин. Коровин готовил вторую капельницу. Семён подключил портативный монитор и следил за цифрами: давление падало, пульс рос, сатурация проседала.

Прошло три минуты. Пять. Семь.

Ничего.

Давление не поднималось. Сатурация продолжала ползти вниз. Чёрная сетка на коже перебралась с рук на грудную клетку и подбиралась к животу. Зрачки девушки расширились ещё на миллиметр.

— Не работает, — сказал Тарасов, и голос его был плоским и жёстким, как операционный стол. — Ни адреналин, ни стероиды. Она не реагирует ни на что.

— Сердечный выброс? — Зиновьева перехватила руку пациентки и прижала пальцы к лучевой артерии. — Пульс есть, но наполнение… Глеб, я не чувствую наполнения. Сердце работает, но как будто качает воду вместо крови.

Они переглянулись. Тарасов, Зиновьева, Коровин. Три пары глаз, три лекаря с совокупным стажем в полвека, и в каждом взгляде — одно и то же: мы не понимаем, что происходит.

На подоконнике, невидимая для всех, кроме Семёна, сидела Шипа. Она больше не умывалась. Она сидела, вытянувшись в струнку, и смотрела на пациентку немигающими зелёными глазами, и шерсть на её загривке стояла дыбом.

Лондон. Госпиталь Святого Варфоломея

Я достал телефон из внутреннего кармана робы.

Провёл большим пальцем экран, выбирая номер Чилтона, который он мне дал еще при первой встрече.

— Чилтон, — сказал я негромко. — Мне нужна машина скорой помощи. Немедленно. У грузового шлюза сектора Ди.

Три секунды тишины. Потом голос Эдварда Чилтона — ровный, сухой, с той особенной интонацией, которая отличала магистров-менталистов Канцелярии: абсолютное отсутствие паники при любых обстоятельствах.

— Вы забираете лорда, — это был не вопрос. Констатация.

— Да.

— Серебряный будет в ярости.

— Да. Но другого выхода нет.

— Организовать «скорую» в центре Лондона без привлечения внимания Ордена — задача нетривиальная, мастер Разумовский, — Чилтон помолчал, и я услышал на заднем плане щелчок клавиатуры и тихий голос, отдающий распоряжения по-английски. — Но выполнимая. Машина будет ждать через десять минут. Боковой проезд, между хозяйственным корпусом и станцией переработки отходов. Это ближе к сектору Ди, чем сам шлюз, и камер там нет. Не задерживайтесь. И, мастер Разумовский…

— Да?

— Если вас обнаружат, я вас не знаю. Мы никогда не встречались. Так будет лучше для всех.

Он отключился. Я убрал телефон обратно в карман и повернулся к Артуру.

Пендлтон стоял у кровати Кромвеля, и его лицо выражало ту специфическую смесь решимости и ужаса, которая свойственна людям, переступившим черту невозврата и ещё не привыкшим к новому состоянию. Руки, впрочем, уже не дрожали.

— Артур, — сказал я. — Пропофол. Болюсом, два миллиграмма на килограмм. Следом рокуроний, ноль шесть на килограмм. Он не должен очнуться и не должен пошевелиться в коридоре. Сколько весит Кромвель?

— Семьдесят два, при поступлении, — Артур уже набирал шприц. Движения его были быстрыми и точными. — Потерял около шести килограммов за последний месяц. Будем считать шестьдесят шесть.

— Значит, сто тридцать два миллиграмма пропофола и сорок миллиграммов рокурония. Давай.

Артур ввёл пропофол медленно, в течение двадцати секунд, контролируя по монитору. Пульс Кромвеля замедлился с шестидесяти четырёх до пятидесяти восьми — нормальная реакция, гемодинамика стабильна. Потом рокуроний. Мышцы старика расслабились, дыхание стало поверхностным и через тридцать секунд остановилось — миорелаксант парализовал диафрагму.

— Мешок Амбу, — скомандовал я.

Ордынская уже держала его наготове. Она присоединила маску к лицу Кромвеля, и я начал вентилировать — ритмично, двенадцать раз в минуту, выдерживая дыхательный объём на глаз. Грудная клетка поднималась и опускалась, сатурация стабилизировалась на девяноста пяти процентах. Нормально. Держим.

— Отключаем мониторы, — сказал я. — Все, кроме пульсоксиметра на палец. Портативный, с беспроводным датчиком, если есть.

— Есть, — Артур достал из ящика компактный прибор и защёлкнул клипсу на указательном пальце Кромвеля. Цифры загорелись на маленьком экране: девяносто пять, пульс пятьдесят шесть. Хорошо.

Теперь маскировка.

Я накрыл Кромвеля простынёй по самый подбородок, оставив снаружи только лицо, прикрытое кислородной маской. Натянул на себя хирургическую маску — по самые глаза, плотно, чтобы видны были только лоб и переносица.

Надел защитные очки с прозрачными стёклами, которые нашлись в ящике у Артура. Ссутулился, опустил плечи, сдвинул центр тяжести вперёд — меняя пластику тела, превращаясь из мастера-целителя Разумовского в безликого санитара-транспортировщика, одного из десятков, снующих по коридорам любого крупного госпиталя.

Ордынской я кинул хирургическую шапочку, и она заправила под неё волосы. Дал ей планшет с бланком направления, который Артур заполнил минуту назад: «Пациент Стивенсон, палата 412. Экстренная КТ-ангиография лёгочных артерий. Подозрение на расслоение аорты. Транспортировка санкционирована дежурным врачом доктором А. Пендлтоном». Ордынская взяла планшет двумя руками и прижала к груди — типичный жест медсестры, сопровождающей каталку. Идеально.

Фырк сел ко мне на плечо. Его астральное тело было невидимым, но я чувствовал его присутствие — лёгкое покалывание, тёплый ток Искры.

Сэр Бартоломью парил рядом с каталкой, массивный и невозмутимый, как линкор в тумане. Его призрачное пенсне поблёскивало в свете ламп.

— Это авантюра, сэр, — произнёс он, поправляя пенсне призрачной лапой. — Чистейшей воды авантюра. За девять столетий моего служения в этих стенах я наблюдал тысячи безрассудных поступков, но похищение пэра Англии из собственного реанимационного бокса претендует на первое место.

— Принимаю это как комплимент, — ответил я, проверяя, надёжно ли закреплён портативный пульсоксиметр.

— Это не комплимент. Это констатация диагноза.

— Артур, — я обернулся к Пендлтону. — Маршрут. Технический коридор между корпусами, как мы договаривались. Покажи на карте.

Артур побледнел. Он уже смотрел в планшет с планом госпиталя, и выражение его лица мне категорически не понравилось.

— Технический коридор закрыт, — сказал он, и голос его звучал так, словно он зачитывал приговор. — Профилактика вентиляционной системы. С девяти утра и до полудня. Там сейчас бригада инженеров и перекрыт проход.

Я выругался. Мысленно, но Фырк на плече хмыкнул, значит, услышал.

— Альтернативный маршрут?

— Через подвальный уровень — нет. Там хранилище фармацевтических отходов, доступ только по биометрии заведующего фармблоком. Через восточное крыло — нет. Там ремонт, коридор перекрыт лесами. Остаётся… — Артур поднял на меня глаза, и в них я прочитал то, что он собирался сказать, ещё до того, как он открыл рот.

— Центральная галерея, — закончил я за него.

— Центральная галерея первого этажа, — подтвердил Артур, и каждое слово падало, как камень в колодец. — Прямо мимо поста охраны Ордена.

Я посмотрел на Кромвеля. На мониторы, которые мы только что отключили. На пустую кровать, которую утренняя смена обнаружит через пару часов. Потом на Ордынскую — она стояла с планшетом, спокойная, готовая.

Десять минут. Чилтон сказал — десять минут. Машина уже в пути.

— Едем через галерею, — сказал я. — Вперёд.

Центральная галерея Госпиталя Святого Варфоломея с утра была похожа на вокзал.

Широкий, ярко освещённый холл с высокими арочными потолками и мраморным полом, по которому стучали десятки подошв. Врачи в белых халатах, медсёстры в цветных скрабах, санитары с каталками, родственники пациентов с букетами и растерянными лицами, административный персонал с бейджами и папками.

Утренняя смена только что заступила на дежурство, ночная ещё не разошлась, и два потока смешивались в холле, создавая управляемый хаос, в котором каждый знал свою роль и никто не обращал внимания на чужую.