— Я в курсе, — ответил я мысленно.

— И тебя это не останавливает?

— А тебя когда-нибудь что-нибудь останавливало?

Фырк помолчал. Потом его мохнатая мордочка расплылась в ухмылке, которую я чувствовал больше, чем видел.

— Справедливо. Ладно, двуногий. Погнали.

Муром. Диагностический центр. Утро

Ординаторская пахла кофе, свежей выпечкой и тихим раздражением.

За окном стояло морозное утро, и солнце било сквозь жалюзи косыми золотистыми полосами, расчерчивая стены и мебель на свет и тень.

Кофемашина в углу урчала и похрюкивала, выдавливая очередную порцию эспрессо.

Глеб Тарасов стоял у окна, прислонившись плечом к раме, и злобно жевал карандаш.

Жевал он его давно и с чувством: деревянная оболочка уже размочалилась, обнажив грифель, и мелкие щепки прилипли к нижней губе, но Тарасов этого не замечал.

Он смотрел во двор, где рабочие разбирали конструкцию рекламного баннера — того самого, который установил фон Штальберг. И лицо его выражало такую концентрированную ненависть к этому куску винила, что, будь у Тарасова Искра помощнее, баннер бы вспыхнул самопроизвольно.

— Привокзальный балаган, — процедил он сквозь зубы, не оборачиваясь. — Вот что он устроил. Привокзальный, мать его, балаган.

— Глеб… — начала Зиновьева.

— Нет, ты послушай! — Тарасов развернулся, вытащил карандаш изо рта и ткнул им в сторону окна. — Я вчера, Саша, лично, своими руками отгонял алкаша от стойки регистрации. Алкаша! Мужик пришёл на томограф, потому что — цитирую — «барон бесплатно зовёт, а у меня голова болит с Нового года». С Нового года, Саша! У него перегаром несло так, что медсёстры в коридоре глаза протирали! И пока я объяснял ему, что магнитно-резонансная томография — это не аспирин от похмелья, в очереди за ним стояли ещё восемь человек, из которых трое пришли «просто провериться, раз уж бесплатно», двое перепутали нас с поликлиникой, а одна бабушка принесла кота в переноске и спрашивала, делаем ли мы УЗИ животным.

— Кота? — переспросила Зиновьева, и уголки её губ дрогнули.

— Кота, — мрачно подтвердил Тарасов. — Рыжего. Жирного. Бабушка сказала, что он «плохо кушает и грустный». Я её к ветеринару отправил, а она обиделась и пожаловалась на меня барону. Барону! Который потом прислал мне по внутренней почте сообщение, что я «недостаточно клиентоориентирован». Клиентоориентирован, Саша! Это медицинский центр, а не зоомагазин! Цирк с конями, а не медицина! Он же сам говорил, что хочет, чтобы к нему только богатые клиенты шли. А вышло так, что пришли вообще все. Как у него это получается? Как?

Он с размаху воткнул обгрызенный карандаш в подставку на столе и скрестил руки на груди с выражением оскорблённого в самых лучших профессиональных чувствах.

Александра Зиновьева сидела за столом, обхватив обеими ладонями большую кружку с надписью «Расслабься и диагностируй». Волосы, обычно собранные в строгий хвост, были растрёпаны, потому что она приехала на работу в шесть утра и с тех пор не отходила от компьютера, разбирая вчерашний хаос.

Очки чуть съехали на кончик носа, и она привычным, машинальным жестом поправила их указательным пальцем, прежде чем заговорить.

— Глеб, я тебя понимаю. Но давай оперировать фактами, а не эмоциями, — она отпила глоток кофе и раскрыла на столе папку с распечатками. — Вчера через регистратуру прошло сто четырнадцать обращений. Из них сорок одно — реальные пациенты с направлениями. Тридцать два — самозаписавшиеся через сайт, из них примерно половина по профилю. Остальное — ложные обращения: любопытствующие, ипохондрики, бабушки с котами. Тридцать процентов мусорного трафика, маршрутизация нарушена катастрофически, сортировка на входе отсутствовала как класс, потому что барон не удосужился согласовать поток с медицинским персоналом. Если бы Илья Григорьевич был здесь, он бы Штальбергу этот баннер на голову надел.

— Я бы помог подержать, — буркнул Тарасов.

— Однако, — подняла вверх палец Зиновьева. — Это стало отличным стресс-тестом для нашего Центра. И мы с ним справились. Так что если цель барона была проверить нас в масштабах эпидемии, то мы прошли проверку.

Захар Петрович Коровин невозмутимо стоял у подоконника и заваривал чай в свой неизменный термос. Сыпал из жестяной банки с травяным сбором, который он привозил из деревни каждый понедельник. Запах мяты, чабреца и чего-то ещё, сладковатого и неопознаваемого, плыл по ординаторской, смешиваясь с ароматом кофе.

— Ой, молодёжь, расшумелись, — сказал Коровин, не поворачивая головы. Он аккуратно залил сбор кипятком из электрочайника, накрыл крышкой и выждал ровно три секунды, прежде чем продолжить. — Мы в девяностых холеру в коридорах на стульях лечили, когда света не было. Капельницы вешали на швабры, потому что стойки украли. Вёдрами воду носили из колодца. И ничего, справились. Переживём и баронские закидоны. Пациенты живы, центр стоит, крыша не течёт. Пейте кофе и не нервничайте, нервные клетки не восстанавливаются.

— Это миф, Захар Петрович, — автоматически поправила Зиновьева. — Нейрогенез происходит в гиппокампе и обонятельных луковицах на протяжении всей жизни.

— Вот и славно, — невозмутимо ответил Коровин, открывая крышку и делая первый глоток. — Значит, можете нервничать дальше. Но лучше не надо.

Тарасов фыркнул, но уголок его рта всё-таки дёрнулся вверх. Злость медленно отпускала, уступая место привычному рабочему раздражению, с которым можно жить.

Семён Величко сидел в кресле чуть в стороне от остальных. В том углу ординаторской стоял кожаный диван и журнальный столик с прошлогодними выпусками «Вестника хирургии», которые никто никогда не читал. Семён прихлёбывал кофе из бумажного стаканчика и слушал перепалку молча, с лёгкой улыбкой.

Вчерашний день оставил в нём странное, непривычное ощущение. Не усталость, хотя устал он зверски. И не удовлетворение, хотя диагноз он поставил правильный, и Шаповалов его похвалил. Ощущение внутри было как будто где-то в районе солнечного сплетения, включился маленький тёплый фонарик и теперь горел ровно и спокойно.

Он поднёс стаканчик к губам и незаметно, уголком глаза, скосился влево.

На подоконнике, за горшком с фиалкой, которую Зиновьева забывала поливать третью неделю, сидела Шипа.

Она щурилась на солнце и умывалась, методично проводя лапой по уху. Жест настолько обыденный и кошачий, что Семён каждый раз ловил себя на мысли: а точно ли она дух? Шипа поймала его взгляд. Замерла с лапой у уха. Медленно, с достоинством моргнула одним глазом и вернулась к умыванию.

Семён отвернулся и спрятал улыбку в стаканчике с кофе.

Тарасов продолжал ворчать, Зиновьева парировала фактами, Коровин невозмутимо пил свой травяной чай, и ординаторская гудела привычным рабочим шумом.

Команда спорила, ругалась, подначивала друг друга и сплачивалась против общего раздражителя, как сплачивается любой нормальный коллектив, у которого есть общий враг в лице начальства и общая любовь к своему делу.

Семён подумал, что ему здесь хорошо. По-настоящему хорошо. Впервые с тех пор, как он пришёл в медицину, он чувствовал себя не гостем, а частью чего-то живого и настоящего.

Дверь ординаторской распахнулась с грохотом.

Разговоры оборвались мгновенно, как будто кто-то выдернул вилку из розетки.

На пороге стоял барон Ульрих фон Штальберг.

Дорогое кашемировое пальто нараспашку, полы разлетелись в стороны, как крылья подстреленной птицы. Шёлковый галстук сбит набок и перекручен, узел сполз к третьей пуговице рубашки.

Волосы, обычно уложенные волосок к волоску, стояли дыбом, словно он запускал в них пятерню снова и снова. На лбу блестел пот.

И он дышал. Тяжело, рвано, с присвистом, загоняя воздух в лёгкие.

Барон обвёл ординаторскую диким взглядом. Его глаза метались от лица к лицу, от Тарасова к Зиновьевой, от Зиновьевой к Коровину, от Коровина к Семёну.

— Так, — выдохнул Штальберг, и голос его был хриплым, сорванным, совершенно не похожим на тот вальяжный баритон, которым он обычно вёл совещания. — Быстро. Кто из вас здесь лучший?