А потом воздух в палате изменился.

Я почувствовал это раньше, чем увидел. Давление.

Астральное.

Оно наваливалось мягко, но неотвратимо, как будто кто-то медленно закручивал невидимый вентиль, сгущая пространство вокруг кровати Кромвеля.

Над кроватью лорда Кромвеля появилось зеленоватое мерцание.

Сначала слабое, едва различимое — как отблеск от стеклянной поверхности. Потом ярче, плотнее, и из этого мерцания начала формироваться фигура. Массивная, приземистая, широкая.

Английский бульдог.

Огромный, тучный, с тяжёлыми висячими брылями и складками на морде, которых хватило бы на трёх собак. Его суровый, немигающий взгляд смотрел на меня с выражением аристократического неодобрения, знакомого мне по портретам британских генералов.

На толстой шее, на серебряной цепочке, висело старомодное пенсне с круглыми стёклами, и призрачный свет преломлялся в линзах, отбрасывая на потолок палаты крошечные зеленоватые блики.

Дух-хранитель. Местный.

— Двуногий! — завопил Фырк у меня в голове, и шерсть на его загривке стояла дыбом, хвост раздулся вдвое. — Это дух! Дух госпиталя! Вот эта туша нам сейчас в башку говорила!

Бульдог перевёл взгляд на моё плечо и его брыли скривились в выражении, которое у человека означало бы кислую гримасу.

— Я бы попросил, — произнёс бульдог. Бархатный баритон с итонским выговором, — не употреблять в моём присутствии подобных выражений. «Чудо-юдо» — это термин из славянского фольклора, применимый к существам неопределённой природы. Я же существо вполне определённой природы, с родословной, которая восходит к тысяча сто двадцать третьему году, когда этот госпиталь был основан монахом Раэре по указу короля Генриха Первого.

Фырк на моём плече раздулся от возмущения, как мохнатый воздушный шар.

— Двуногий, ты слышишь этого надутого кабыздоха⁈ Он мне тут лекцию по истории читает! Я тебе бестиарий, что ли, неопределённой природы⁈

— Фырк, — сказал я вслух, негромко, но твёрдо. — Помолчи.

И тут же поймал на себе два взгляда.

Артур вжался в стенку шкафа и смотрел на меня так, как смотрят на пациента, который только что сообщил, что он — Наполеон, и что армия уже на подходе. В его глазах читался вполне конкретный клинический диагноз: острый стрессовый психоз с продуктивной симптоматикой. Зрительные и слуховые галлюцинации, рекомендовано немедленное введение антипсихотика.

Он схватил Ордынскую за рукав и потянул к себе. Его губы шевелились лихорадочным шёпотом:

— Он с кем разговаривает? Хелен, вы видите? Там никого нет! Он обращается к пустому месту! Это стрессовый психоз, я видел такое у интернов после первого дежурства в травме, галлюцинации на фоне запредельного адреналина! Нам нужно вколоть ему галоперидол, пять миллиграммов внутримышечно, пока он не навредил лорду!

Ордынская не шевельнулась.

Она стояла у кровати Кромвеля, и я видел, как она медленно, внимательно смотрит не на пустое место над кроватью, а на меня. На мои глаза и направление моего взгляда.

Потом она спокойно, но крепко перехватила дрожащую руку Артура и отвела от своего рукава.

— Тихо, — сказала она, и голос её звучал ровно, без намёка на панику. — Посмотрите на его глаза, Артур. Зрачки реагируют симметрично, движения координированные, фиксация устойчивая. Он отслеживает объект. Конкретный объект в конкретной точке пространства. При галлюцинациях так не бывает — там взгляд плавающий, расфокусированный. А он видит что-то реальное. Что-то, чего не видим мы.

Артур открыл рот, чтобы возразить, но Ордынская продолжила, чуть понизив голос:

— Я чувствую, как здесь изменилось давление. Вы не чувствуете? Температура упала на два градуса, я ощущаю это кожей. Там кто-то есть, Артур. Не мешайте ему работать.

Артур захлопнул рот. Посмотрел на Ордынскую, потом на меня, потом на пустое место над кроватью, где, по его разумению, не было ровным счётом ничего. И сделал единственное, что мог сделать разумный человек, столкнувшийся с ситуацией, выходящей за рамки его картины мира: замолчал и отступил к стене.

Молодец. Именно этого я от него сейчас и ждал.

— Приношу извинения за моего компаньона, — сказал я, обращаясь к бульдогу и стараясь говорить вслух, чтобы хотя бы мою часть диалога слышали Артур и Ордынская. — Он молод и невоспитан.

— Я⁈ Невоспитан⁈ — взвился Фырк. — Двуногий, ты серьёзно⁈ Эта жирная бульдожья морда залезла тебе в голову без приглашения, а не воспитан — я⁈

— Фырк, — повторил я.

— Молчу, молчу. Но это несправедливо.

Бульдог приподнял призрачную лапу и поправил пенсне на носу. Жест настолько человеческий, настолько привычный, что я невольно подумал: сколько веков он копировал эту манеру у врачей, которых видел в этих стенах?

— Извинения приняты, — сказал он с достоинством. — Позвольте представиться. Сэр Бартоломью. Хранитель Королевского Госпиталя Святого Варфоломея с момента его основания. К вашим услугам.

Хранитель. Дух госпиталя. Как Ворон во Владимирской больнице, только старше. Значительно старше. Девятьсот с лишним лет, если он не врёт про тысяча сто двадцать третий год.

— Мастер-целитель Илья Разумовский, — представился я. — Российская Империя, Муромский Диагностический центр.

— Я знаю, кто вы, мастер Разумовский, — бульдог опустился на невидимую поверхность рядом с кроватью и уселся, расположив массивные передние лапы параллельно, как сфинкс.

Его поза выражала спокойствие и основательность, и мне подумалось, что за девять веков у него было достаточно времени, чтобы отработать эту позу до совершенства.

— Я наблюдал за вами. Вы единственный из всех, кто приходил к милорду, кто додумался заглянуть туда, куда заглянули вы. И единственный, чей фамильяр сумел почуять мою природу, хотя и нагрубил, что, повторюсь, крайне обидно.

— Ничего я не нагрубил, — буркнул Фырк. — Ты фонил, как опухоль четвёртой стадии. Откуда мне было знать, что это твоя жирная астральная задница, а не патология?

Я предпочёл не переводить.

— Сэр Бартоломью, — сказал я, подавляя желание потереть виски, потому что количество сюрпризов за это утро давно перевалило за допустимый лимит, — вы сказали, что я не прав. Тогда, что за образование сидит в стволе мозга лорда Кромвеля? Я видел его Сонаром. Оно вросло в нервную ткань. Пульсирует и пожирает его Искру и уничтожает ему сосуды. Что это?

Бульдог помолчал. Его суровая морда на мгновение смягчилась, и складки на лбу разошлись, обнажив что-то, похожее на печаль.

— Это не образование, мастер Разумовский, — произнёс он медленно. — Это артефакт. Древний. Симбиотический. Мы называем его «Корона Святого Георгия».

Я переглянулся с Фырком, который сидел на моём плече, прижав уши и обхватив лапами колени, как ребёнок, забравшийся на плечи к отцу во время грозы.

— Корона, — повторил я.

— Именно, — Бартоломью кивнул тяжёлой головой. — Её вживляют высокопоставленным членам Ордена. Не всем — избранным. Тем, кого Орден считает достаточно ценными, чтобы вложить в них этот ресурс. «Корона» интегрируется в ствол мозга носителя и вступает в симбиоз с его Искрой. Она усиливает энергетический потенциал, замедляет старение тканей, повышает регенерацию. Лорд Кромвель получил свою «Корону» сорок два года назад, и все эти годы она служила ему верой и правдой.

Я автоматически прикинул возраст Кромвеля, прибавил четыре десятилетия «бонусного» времени, и цифра получилась впечатляющей. Этот старик с серым лицом и ввалившимися щеками, лежащий сейчас под капельницей, по биологическим часам должен был умереть лет двадцать назад.

— Но что-то пошло не так, — сказал я.

— Отторжение, — Бартоломью произнёс это слово так, как врач произносит слово «рак» — без эмоций, но с тяжестью, которую невозможно спрятать за профессиональной бесстрастностью. — Искра лорда Кромвеля начала угасать. Возрастная деградация энергетического ядра, естественный процесс, который «Корона» замедляет, но не останавливает. Когда уровень Искры упал ниже критического порога, симбионт перестал получать достаточно питания. И начал брать его сам. Принудительно.