За его спиной двое приближённых позволили себе микроскопические победные улыбки. Четвёрка ассистентов синхронно что-то записала в планшеты. Рыжий записал тоже, но не улыбался — он смотрел на меня, и в его взгляде я прочитал сочувствие.

Настоящее сочувствие коллеги, который понимает, каково стоять у постели и не знать.

— Вы можете вернуться в отель, — заключил сэр Реджинальд, убирая часы в карман. — Мы ждём ваше официальное заключение к семи вечера. Бланки Чилтон предоставит.

Он повернулся к двери. Разговор, по его мнению, был окончен.

А в моей голове шла работа — быстрая, лихорадочная, как у реаниматолога, который видит прямую линию на мониторе и отказывается принимать её за окончательный ответ.

Если я уйду сейчас, я проиграю лично, двадцать четвёртый в списке, который не справился. Я подставлю Серебряного, который организовал этот визит, продавил его через дипломатические каналы, потратил ресурсы и поставил на кон репутацию, а его протеже вернулся ни с чем. Для Канцелярии это политический провал.

И лорд Кромвель умрёт — через месяц, через два, через полгода, медленно и мучительно, с Искрой, которая будет пылать всё ярче, сжигая последние резервы ради тела, рассыпающегося без причины.

Двадцать четвёртый уйдёт, двадцать пятого не будет, и старик останется наедине с терпением, которое рано или поздно тоже заканчивается.

Но у меня не было ответа. Сонар показал всё, что мог, и это «всё» равнялось нулю.

Из палаты мы выходили молча. Сэр Реджинальд впереди, каблуки стучат победным маршем, свита за ним, мы — позади всех.

— Двуногий, — произнёс Фырк, когда двойные двери закрылись за нами. — Я молчал, пока ты работал и пока старикан скалился. Сейчас скажу. Мы не закончили, мы даже не начали. Ты посмотрел ткани, клетки, сосуды, посмотрел Искру — но ты не посмотрел связь между ними. Границу. Место, где энергия становится материей. Туда мы не заглянули.

Он был прав. И заглянуть туда за тридцать минут, узким лучом, в режиме маскировки, было невозможно. Для этого нужно вернуться — с другими условиями и другим доступом. Которого мне никто не даст.

Мы спустились в холл. Портреты мужчин с бакенбардами провожали нас со стен.

Сэр Реджинальд остановился у входных дверей и протянул руку.

— Мастер Разумовский. Было приятно познакомиться. Надеюсь, ваше пребывание в Лондоне будет комфортным.

Я пожал его сухую крепкую руку.

— Благодарю за гостеприимство, сэр Реджинальд. Заключение будет готово в срок.

Мы вышли на улицу. Дождь не прекращался. Я раскрыл красный зонт, и Ордынская молча встала рядом, под его алый купол. Чилтон открыл дверь «Бентли», из салона потянуло теплом.

Я стоял под дождём и смотрел на фасад Госпиталя Святого Варфоломея — средневековый камень, георгианские колонны, викторианские башенки, стеклянный купол. Девятьсот лет истории, тысячи лекарей. И один пациент, которого не смогли спасти.

— Илья Григорьевич, — тихо сказала Ордынская. — Что мы будем делать?

Хороший вопрос. У меня не было на него ответа.

Пока.

Муром. Центральная Муромская больница. Главный корпус.

Кружка была синяя, с отколотым уголком на ручке и надписью «Лучший лекарь мира», которую Семён подарил Илье на Новый год. Илья пил из неё всё подряд. От чая до бульона на ночных дежурствах.

И оставлял где попало: в ординаторской, в приёмном покое, на подоконнике в коридоре, на полке в процедурной. Вероника находила эту кружку в самых неожиданных местах, как маленький синий маяк, обозначающий маршруты Ильи по больнице.

В этот раз кружка обнаружилась в кабинете Кобрук.

Анна Витальевна позвонил ей сама — голос чуть виноватый, как будто хранение чужой посуды было должностным преступлением: «Вероника, зайди, тут Илья забыл кружку перед отъездом, стоит на подоконнике, укоризненно на меня смотрит».

Вероника шла по коридору третьего этажа, и кружка, завёрнутая в бумажное полотенце, лежала в большой матерчатой сумке. Вместе с папкой документов от риелтора, пакетом с бутербродами на обед и зарядкой для телефона, который садился с утра. Потому что она ночью в третий раз перечитывала договор купли-продажи и подсвечивала мелкий шрифт фонариком, чтобы не разбудить отца.

Коридор пах хлоркой и чем-то хвойным — уборщица тётя Рая недавно прошла со шваброй и новым моющим средством, которое, по её словам, «пахнет как в лесу, а не как в морге».

Под ногами скрипел линолеум, за стеклянными дверями ординаторских мелькали белые халаты, откуда-то сверху доносился приглушённый смех и звон посуды. Обеденный перерыв в хирургии, святое время, которое нарушалось только экстренными вызовами.

Вероника свернула за угол и почти столкнулась с Шаповаловым.

Он выходил из своего кабинета, претворяя дверь осторожным движением. Таким обычно претворяют двери люди, привыкшие к тому, что за стенкой может спать послеоперационный больной.

Халат расстёгнут на верхнюю пуговицу, под ним клетчатая рубашка, которую Вероника видела на нём уже лет пять. Игорь Степанович относился к одежде так же, как к хирургическим инструментам: пока работает — менять незачем.

Но что-то в нём изменилось.

Вероника заметила это сразу. По общему впечатлению и тому неуловимому сдвигу в осанке и взгляде, который невозможно подделать.

Шаповалов выглядел уставшим. Он всегда выглядел уставшим, это было его рабочим состоянием. Но сейчас усталость стала другой. Мягче. Без горькой, окаменевшей тяжести, которая жила в его глазах последние месяцы и делала его похожим на человека, несущего на плечах что-то невидимое и неподъёмное.

В его глазах появилось что-то светлое. До радости, конечно, было далеко. Скорее, надежда.

— Вероника, — он улыбнулся. Улыбка была настоящей, не дежурной, и от этого лицо его стало моложе, проще, человечнее. — Рад видеть. Заходи. Как раз собирался чайник ставить.

Она зашла в кабинет. Маленький, заставленный книжными шкафами, с письменным столом, на котором громоздились папки, журналы и стакан с ручками. На подоконнике, между горшком с полумёртвым кактусом и стопкой рентгеновских плёнок, стоял горшок с хлорофитумом

— От Ильи есть новости? — спросил Шаповалов, включая электрический чайник. Он спросил, потому что думал о человеке, за которого переживают, но не хотят показать, насколько сильно.

Вероника покачала головой.

— Нет, Игорь Степанович. Телефон недоступен. Ни звонков, ни сообщений. Вчера пыталась дозвониться — «абонент вне зоны действия сети».

Она помолчала. Прислонилась к книжному шкафу, прижав сумку к животу, как будто в ней лежало что-то ценное. В каком-то смысле так и было: кружка Ильи, документы на их будущий дом и бутерброды с сыром, которые она сделала по привычке на двоих, а потом вспомнила, что есть их будет одна.

— Но я понимаю, — добавила она, и её голос стал ровнее, спокойнее, как будто она произносила слова, которые сначала проговорила про себя, а теперь повторяла вслух. — У него там дела государственной важности. Серебряный просто так не вызывает. Значит, что-то серьёзное. Значит, кому-то нужна помощь, которую может оказать только Илья. И значит, моё дело сейчас — не сидеть и не переживать, а сделать так, чтобы когда он вернётся, ему было куда вернуться.

Она достала из сумки папку с документами. Потрепанную, с загнутыми уголками, с торчащими закладками.

— Бегаю с риелтором. Решаю вопрос с документами по нашему дому. Кадастровый паспорт, оценка, договор… Там столько бумаг, Игорь Степанович, что иногда кажется — проще самой его построить, чем оформить покупку.

Шаповалов усмехнулся. Налил кипяток в две чашки, бросил пакетики — себе чёрный, ей зелёный, он помнил.

— Ты молодец, — сказал он, протягивая ей чашку. — Не каждая бы так. Сидеть и ждать, когда мужик уехал неизвестно куда и не звонит. Большинство бы уже третий день рыдали подругам в трубку.

— Я рыдала первый день, — призналась Вероника, и уголок её рта дрогнул. — Вечером. В подушку. А потом решила, что подушке хватит, и занялась делом.