От волнения у меня в горле образовался удушливый ком, что я не смог дать даже односложного ответа. К тому же было совершенно неясно, перед кем мне нужно отчитываться и зачем. Ведь и без моих клятв и заверений, я никому не смогу ничего объяснить, ну, разве что психологу, либо иному специалисту схожего профиля, но занимающемуся уже клинической диагностикой.

– Э, браток! Ты, видно, совсем потерял дар речи! Вот твои пращуры, средневековые схоласты, обрадовались бы возможности поговорить с нами. Ребята они были очень разговорчивые, особенно те, кто разделял положения «двойственной истины».

– Знать бы кто вы, тогда и я, может быть, был бы не против поговорить с вами… – дар речи ко мне постепенно возвращался, но посылать ответ никому и в никуда оказалось совсем непростым делом.

– На вопрос: «Кто ты» – ответить неспособен никто. Как написано в одной известной книге: «По делам их узнаете их». А дела наши всецело посвящены тебе. Мы помогаем твоему разуму и ощущениям воспринимать Мироздание, которое выстраивается в твоём воображении, как реальность.

– И вы хотите сказать, что это я выстраиваю вокруг себя эти бесчисленные несхожие между собой миры?

– Ну а кто же? Человеческому разуму это вполне по силам! Тем более что все возникающие фантомы воображения совсем необязательно осязать и пристально рассматривать.

– Но позвольте! Не всё же приходится мне придумывать. Есть же книги, исследования, свидетельства других людей, наконец!

– Разве ты ничего не слышал про «эффект наблюдателя»? Два астронома смотрят на один и тот же участок неба: первый видит звезду, а второй – нет. А спроси у зрителя любой картины о его впечатлении, и ты удивишься, скольких предметов он там не заметил и сколько нашёл такого, о чём ты никогда бы даже не догадался.

– Получается, что объективной реальности, объединяющей всех, попросту не существует?

– Нам не веришь, можешь и сам в том убедиться. Зайди к своей соседке за солью и спроси её про бином Ньютона. Она тебе просто и очень доходчиво объяснит, что никакого «бина», вина, то бишь, она не пьёт, тем более, иностранного. Или посади твоих любимых схоластов считать количество ангелов на острие иглы, и они насчитают их не одну сотню, тогда как поколебать твою уверенность, что там никого нет, кроме микробов, решительно невозможно.

– Вы меня обманываете. Стул, стол, комната, наконец, это что – тоже плод моего воображения?

– Косвенно – да. Твоё воображение приняло всё это как данность, не требуя согласований от остальных, которые видят всё это по-другому. Объекты, тобой перечисленные, исключительно непросто устроенная голограмма, порождённая энергией Сотворения. Можно сказать, что единственной реальностью является твоё сознание, и именно поэтому оно устроено столь сложно.

– По такой логике невозможно никакое поточное производство, с единым регламентом и строгим соблюдением всех технологических норм.

– Не надо думать, что обособление одной разумной сущности столь фундаментально, что не позволяет ему обмениваться представлениями с другой разумной сущностью. Очень многое носит универсальный характер, и воспринимается почти одинаково. Особенно в этом отношении важен фактор времени и места. У современников много пересечений во взглядах и в понимании того, что их окружает.

– Ладно. Я не столь речист, как схоласт, признающий двойственность истины, но объясните мне, зачем была сотворена столь необыкновенно сложная сущность, чтобы она создавала вокруг себя такую бесхитростную и простую реальность?

– Не всегда, не всегда простую. Порой нам приходится серьёзно потрудиться, чтобы представить всё так, как захотел наш подопечный. Особенно, когда у остальных нет соответствующих представлений. Да, разум обладает необходимой гибкостью, но ведь и в косности ему не откажешь. К тому же нарушенная симметрия породила немалое количество переменных, из которых время оказалось самой независимой и непредсказуемой переменной. Теперь неизвестно, сможет ли обратно всё вернуться в исходное равновесие.

– Что-то подсказывает мне, что все ваши подопечные будут против такого итога. Причём без воздержавшихся.

– Наверняка! – отметил мне уже целый хор голосов.

– Скажите, а вы где? – спросил я, уже совершенно освоившись с тем, что разговариваю с неизъяснимыми сущностями.

– Где бы мы ни были, грань между тобой и нами должна существовать. И тут мы хотели бы попросить тебя об одной, очень небольшой услуге. Наша перегородка давно прохудилась, и мы разговариваем с тобой через прорехи в ней. Постарайся представить перегородку в полной исправности и непроницаемости. Подойди к этой задаче творчески, явив максимум изобретательности и дерзновения.

Не знаю, как бы поступили на моём месте средневековые схоласты, случись им наткнуться на такой бесценный канал коммуникации с неведомым, но я решил непременно помочь разумным сущностям, обустраивающим мой привычный мир. Наверное, ещё никогда моя фантазия не устремлялась в такой стремительный полёт, касаясь самых чувствительных тем Мироздания и представлений о сущем. Достиг ли я желаемого, мне неизвестно, но голоса стихли, и в квартире вновь образовалась знакомая уютная тишина. С чувством выполненного долга я собрался и вышел на улицу.

Там ярко светило солнце, и свежий майский ветерок бережно перебирал в своих атмосферных ладонях клейкие листочки на веснеющих старых деревьях. Только мне отчего-то казалось, что в синем глянцевом картоне неба проделано круглое отверстие для солнечного диска из блестящей жести, а старые тополя склеены из хрупкого папье-маше и выкрашены чёрной гуашью…

Наверное, подлинным может быть только то, в чём ты не в состоянии до конца разобраться.

Вот я до сих пор не могу понять, чем меня так привлекают наши петербургские дворы, дворики и замкнутые пространства внутри кварталов, отгороженные от оживлённых улиц парадными фасадами зданий…

Как только я перебрался в этот необыкновенный город, питерские дворы сразу же захватили моё воображение. Хотя дело, разумеется, не во мне – я всего лишь гость, один из приглашённых на их дивный, безмолвный праздник. Праздник торжественный, но без особого шума и ненужной суеты, без восторженных толп и грома оваций.

Если на оживлённых улицах я был всего лишь прохожим, непричастным к их красоте и величию, то свернув в случайную арку, сразу же попадал в иную реальность, где господствовала строгость и тишина, и где я представал пусть и чужим, но далеко не чуждым.

Да, питерские дворы – это особенный мир, мир чёрных лестниц и разноцветных труб, вентиляционных продухов под высокими крышами и многооких стен, выкрашенных золотистой охрой, потемневшей от времени. Гребёнки первобытных антенн на домах, собравшихся в тесный кружок, причёсывают плывущие над ними облака, а там, где кроны тополей поднимаются под последние этажи, – само огромное небо запутывается в нескладной паутине из проводов, лениво свисающих с покатых жестяных крыш.

Нередко во дворах можно увидеть удобные лавочки и скамейки, но мне почему-то всегда казалось, что они расставлены вовсе не для того, чтобы на них отдыхали, а, скорее, для красоты и уюта. Впрочем, всё, что, так или иначе, воцаряется в питерских дворах, – приобретает дополнительные значения и оттого живёт здесь совсем по-другому, являя себя, порой, в совершенно неожиданном качестве. Как, например, небольшие фонтанчики, которые иногда встречались мне в пору моего знакомства с новой для меня городской средой. Невзирая на своё рукотворное начало, они звенели словно природные ручьи, а подчас над ними даже поднималась самая настоящая радуга из парящих капель воды и солнца. А если во дворе имелась разбитая цветочная клумба, то на ней можно было увидеть целый флористический ансамбль из садовых цветов и дикоросов, поражающий взор неожиданными сочетаниями растений и затейливой пестротой своего удивительного содружества. Но более всего меня впечатляли вентиляционные башенки, возвышающиеся над островками сохранившейся со стародавних времён мощёнки или кирпичной кладки. Эти строения решительно преображали двор, делая его особенным и подчиняя себе всё окружающее пространство. Когда же я встречал взгляд их больших глаз, прикрытых тяжёлыми веками стальных заслонок, меня охватывало сильнейшее беспокойство, хотя мне было прекрасно известно, что смотрят они не на меня, а в саму вечность.