«Помещённая в 1–2 номере журнала «Под знаменем марксизма» статья А. Тимирязева о теории относительности Эйнштейна позволяет надеяться, что журналу удастся осуществить союз с представителями современного естествознания. Надо обратить на него побольше внимания. Надо помнить, что именно из крутой ломки, которую переживает современное естествознание, родятся сплошь да рядом реакционные философские школы и школки, направления и направленьица. Поэтому следить за вопросами, которые выдвигает новейшая революция в области естествознания, и привлекать к этой работе в философском журнале естествоиспытателей – это задача, без решения которой воинствующий материализм не может быть ни в коем случае ни воинствующим, ни материализмом».

Ленинские слова падали в равновесный самодвижущийся вселенский эфир, не дававший покоя проснувшемуся профессору, и каким-то образом застывали на огромной грифельной доске, возле которой стоял за университетской кафедрой ненавистный ему Альберт Эйнштейн. Обрывки образов из недавнего сновидения как лёгкие магнитики собирались вокруг создателя теории относительности по принципу полукольца, воссоздавая тем самым полную ночную картину, доставившую Аркадию Климентьевичу столько беспокойств. А обиднее всего, что на скамьях выстроившейся аудитории сидели не зловредные «качественники-виталисты» научного мира, против которых вёл беспощадную войну московский профессор, а бродячие собаки, стайки которых обретались на дальних задворках достославного МГУ. Собаки сидели смирно и внимательно наблюдали за лектором, собравшимся изложить им положения Общей и Специальной теории относительности. Большей частью тут были беспородные собаки, но встречались и породистые, как, например, пятнистый английский бульдог, который сидел в аудитории на первом ряду и очень старался громко не хрипеть.

– Друзья, – подала голос какая-то лохматая шавка с задних рядов, – лектору привычнее говорить на немецком. Я полагаю, возражений ни у кого не будет?

– Ну да, конечно, пусть говорит на немецком!

– Как ему удобнее, на немецком, так на немецком! – залаяли со всех сторон.

Это невинное заявление маленькой собачки было сделано весьма кстати, ибо смогло снять напряжение, вызванное явлением столь именитого лектора. На какое-то время в аудитории поднялся шум и гвалт. Гул голосов одномоментно заполнил большую залу, ибо каждый хотел высказаться и поделиться своими ощущениями. Собаки обменивались репликами, в результате чего выяснилось, что лекция сумела собрать не только выкормышей Физического института МГУ, но и всех приблудных псов с Моховой, среди которых находились даже те, которым ещё посчастливилось слушать лекции самого профессора Столетова.

– Прошу минуточку внимания, – обратился Эйнштейн к расшумевшейся аудитории. – Меня интересует, было ли сделано предуведомление о моей лекции, поскольку я не вижу среди слушателей председателя Физической Предметной Комиссии профессора Тимирязева. Хотелось бы специально для него остановиться на моментах, которые он отчего-то не понял или просто не захотел понять, дабы раз и навсегда прекратить с его стороны бездоказательные инсинуации по отношению к моей теории относительности.

– Да знает он, – пролаял рыжий пёс, знакомый всякому, кому случалось отдыхать в сквере напротив здания института. – Не пришёл, потому что готовит нам всем засаду. Он уже давно воспринимает нас как проводников идеалистических, антинаучных и махистских воззрений.

– Да он ещё и студентов своих привлечёт к отлову, – завыло сразу несколько собак. – Известно ведь, что только за счёт голосов своих неотёсанных студентов он и занимает столь ответственные посты! Скоро нам всем хана!

– Не стоит волноваться, друзья, – обнадёжил Эйнштейн обеспокоенных собак. – Поскольку он сомневается в абсолютности скорости света, то наверняка он абсолютно сомневается и во всех прочих делах. Может быть, он просто спит, даже не подозревая, что мы здесь собрались для научного диспута и познавательной беседы.

– Нет! В следующий раз я, скорее всего, больше не смогу удержаться и обязательно его укушу! – заявила большая чёрная собака, которой не хватило полноценного места, и она была вынуждена сиротливо сидеть в проходе.

Терпеть такое у Аркадия Климентьевича больше не было сил. Он, на сколько у него хватало голоса, заорал в открытое окно аудитории, из которого всё это время наблюдал за происходящим.

– Специальная теория относительности и Общая теория относительности Эйнштейна не имеют никаких логических основ и являются абстракцией, не имеющей к реальной действительности никакого отношения!

Все собаки повернули головы в его сторону и одна за другой ринулись за ним через окно.

Аркадий Климентьевич бежал быстро, но собаки всё равно отчаянно рвали его за штанину.

Мне, которому в юности пришлось некоторое время пожить в густонаселённом бараке, словосочетание «пустая квартира» всегда представлялось каким-то неуместным оксюмороном. Целая квартира – и вдруг пустая! Такого не бывает, вернее, такого просто никогда не должно быть.

С этими мыслями я обычно подходил к дверям своей прежней квартиры, преследуемый растревоженной акустикой старого дома, в котором высоченные потолки и длинные лестничные марши готовы были отражать многократным эхом не только шаги вошедшего, но и любой иной непроизвольный звук, вроде позвякивания ключей или протяжного скрипа входных дверей. Эти звуки, усиливаемые вечными сквозняками и резонатором пустого пространства общей парадной, стремились вырваться на улицу и во двор, а дальше уже подхватывались ветром, который вплетал их в привычный всякому петербуржцу велеречивый городской шум.

Встретившая меня тишина комнат, напротив, вбирала в себя все производимые шорохи, лязги и голоса, сохраняя непроницаемую невозмутимость оставленного людьми жилища. Здесь находилась моя большая библиотека, ибо в комфортабельном новострое, куда мне пришлось перебраться, для неё просто не находилось места, да и не вписывались объёмные фолианты и ветхие бумажные переплёты в чуждый всему этому немодному излишеству дизайнерский интерьер моей новообретённой «трёшки».

Я взял с нижней полки томик Клюева, и в этот момент мне показалось, что за моей спиной скользнула какая-то быстрая и осторожная тень. Ощущение присутствия здесь кого-то ещё я обычно связывал с вещами, оставленными в квартире бывшими владельцами. Вообще-то мне претит приятие сверхъестественного. Но в народе бытует мнение, что между вещами и их обладателями существует незримая связь, позволяющая предметам личного пользования вбирать в себя эмоции, желания и мысли владельца, подобно тому, как некоторые растения и грибы способны поглощать из земли и аккумулировать в себе тяжёлые металлы. Не берусь отнести эту безрассудную убеждённость к суеверию, но полностью исключить такую возможность, я не могу тоже. Разве что к вере людей в способность душ возвращаться к оставленным богатствам, и влиянию старых вещей на нового владельца, я, безусловно, отношусь скептически. Впрочем, из брошенных здесь вещей мне захотелось присвоить себе совсем немного: только книги и старинный письменный прибор с бронзовой фигуркой дельфийской нимфы, стоящей рядом с чернильницей в виде природного колодезя, который, очевидно, имел значение дарующего вдохновение Кастальского ключа.

Я дотянулся до верхних полок и вынул оттуда марксовский томик Льва Мея, доставшийся мне от прежних владельцев квартиры вместе с кучами мусора и прочим хламом, разбросанным по углам пустующих комнат. Помнится, книги там валялись вперемежку со старыми бумагами, битой посудой и поломанными детскими игрушками. Правда, у меня и без этих невольных подарков была большая библиотека прадеда, которой я исключительно дорожил, и вокруг которой происходила вся моя сознательная духовная жизнь. Я очень любил погружаться в авторский текст какого-нибудь малоизвестного литератора, возвращая его тем самым на свет Божий. А забытый литератор, казалось, только и ждал этого торжественного момента, воссоздаваясь из образной ткани своего повествования. Портретов большинства полузабытых авторов мне отыскать не удавалось, однако в моём воображении они получались во всём своём внешнем жизнеподобии, не исключая отдельных подробностей костюма и дополняющих его модных деталей. Иногда мне даже чудилось, что могу слышать их голос, и это обычно случалось тогда, когда я, не принимая авторской позиции, возражал писателю, излагая ему своё понимание прочитанного, после чего у нас завязывался принципиальный и горячий спор.