– Вы не представляете, Владимир Ильич, как я искренне рад вашему появлению тут! Лучшего подарка от потомков к моему столетнему юбилею и придумать было невозможно.

– Ошибаетесь, батенька, это мой юбилей подвигнул благодарных потомков наполнить этот невзрачный сквер моим благоприличным присутствием. Вспомните, как проходило открытие моего бюста. Разве хоть кто-то стоял, развернувшись к вам лицом? Нет, и ещё раз нет! Никто из них даже не удостоил вас мимолётного взгляда!

– Владимир Ильич, но вам-то не пристало исповедовать философскую концепцию дополнительности Нильса Бора – «наблюдение нарушает явление». Мне известна ваша любовь к цифрам и фактам. Допускаю даже, что никто из присутствующих на открытии вашего бюста не смотрел в мою сторону. Только это ровным счётом ничего не доказывает. Всё гораздо сложнее и требует детального изучения.

– Это всё подлые рассуждения, Абрам Фёдорович. Вы, помнится, оправдываясь перед последователями моей теории диалектического материализма, ссылались на него, как на единственно верное научное видение. Однако признайтесь, ведь вы были тогда неискренни.

– Отчего же, Владимир Ильич. Я-то как раз допускаю, что физические свойства могут создаваться их измерением, а также зависеть от самого наблюдателя. А если внимательно посмотреть на весь инструментарий для обоснования вашей теории диалектического материализма, то очевидно читаются приведённые в систему ваши субъективные переживания по поводу фундаментальной науки. Что неплохо корреспондируется с мыслью Бора о всеобъемлющей методологической значимости его принципа дополнительности. Так кто здесь из нас исповедует пресловутый «физический идеализм»?

– Хорошо сказанулось! В это необходимо вникнуть и, полагаю, что у нас с вами, Абрам Фёдорович, будет ещё много времени для обстоятельной беседы.

– Есть у меня опасения на этот счёт, дорогой Владимир Ильич. И всё дело в ваших «благодарных потомках». Как бы они вдруг не посчитали, что этот сквер будет хорош и без вашего «благоприличного присутствия», и мне опять будет не с кем перекинуться словом.

После этих слов академика я даже остановился, чтобы шум моих шагов и шелест ветра не помешал расслышать ответ вождя. Но ответа так и не последовало, и на этот малолюдный участок Политехнической улицы, где были прописаны Абрам Фёдорович и Владимир Ильич, обрушилась глухая осенняя тишина.

Это случилось поздней осенью 1980 года. Тогда с деревьев полностью облетела листва, и собеседники, наконец, смогли хорошо разглядеть друг друга. Бюст Владимира Ильича установили совсем недавно, и измолчавшийся Абрам Фёдорович, наконец, имел прекрасную возможность выговориться и не чувствовать себя столь одиноко.

Но внимательный читатель не мог не отметить, что подслушанный мной разговор закончился как-то внезапно и оставался логически незавершённым. Разумеется, мне тоже это показалось странным. Очевидно, Ильич, по своему обыкновению, задумался, приняв опасение Абрама Фёдоровича всерьёз, а академик ушёл в себя, осознавая неотвратимость своего предвидения. И как здесь не вспомнить концовку пушкинского «Бориса Годунова» с его бессмертным и вечно повторяющимся: «Народ безмолвствует…» Пусть даже народ, исполненный в камне.

Если меня спросить, как я здесь оказался, – вопрос поставит меня в тупик. Вполне допускаю, что я некогда был здесь, а теперь просто не могу припомнить – когда и почему. Жаловаться на забывчивость мне прежде не приходилось, но памяти здесь попросту не за что зацепиться, потому что везде навалены горы мусора, мешающие ориентироваться и соотносить увиденное с прежними впечатлениями. Хотя, если выбирать участки, где мусор уже слежался, превратившись в клейкую эклектичную массу, то можно по ней взбираться наверх и наблюдать море, виноцветное, как у Гомера. Разве что в отличие от моря Гомера его виноцветность определяет не глубокое небо Средиземья, а поверхностный слой разносортного плавучего хлама, уходящего за горизонт.

Я шёл по городу, спотыкаясь о мусорные кочки, и корил себя за то, что ежедневно выносил в мусорный бак за моим домом целый пакет бытового мусора. Разумеется, цивилизация являла свою механистическую суть, и мне не раз случалось наблюдать как к десяти часам к нашему мусороприёмнику подъезжала мусороуборочная машина, которая увозила скопившийся мусор подальше от дома. Я очень надеялся, что эти машины с отходами идут прямо на сортировку, где мусор обретает новое качество и получает новую рациональную жизнь. Сомнения поселились во мне тогда, когда в мусороприёмнике появились баки для раздельного сбора, и я видел как люди неосмысленно бросали в них что попало, а приходившая в десять машина сгребала всё сортируемое в одну общую композитную кучу.

С такими мыслями я шёл мусорными лабиринтами, встречая по дороге таких же потерянных бедолаг, иногда проходящих мимо, а иногда цепляющихся и стремящихся одарить меня чем-нибудь бесполезным, достойным оказаться в тех же монументальных нагромождениях, что тянулись за мною по всему маршруту.

Вдумчивый читатель резонно возразит мне, что коммуникация сама по себе не несёт неизбежного умножения количества негодных вещей. Но если принимать во внимание все аспекты человеческого взаимодействия, то необходимо включить в категорию сора и всю существующую в социальном сообществе нематериальную часть, имеющую в своей основе значимый мусорный эквивалент. Ведь мусором могут быть не только пустые консервные банки и картофельные очистки, но и вздорные слова, убогие мысли и пренебрежительные отношения… Поэтому я старался по возможности избегать необязательных контактов и, надо сказать, что это часто мне удавалось, сложности возникали разве что при встречах с назойливыми продавцами.

Там, где подстерегали меня торговцы, мусорные стены были приведены в состояние, соответствующее всем правилам торговой площадки. Мусор, в пределах достижимости совковой лопаты, был тщательно притрамбован, а валяющиеся повсюду ошмётки заброшены той же лопатой на гребень мусорной копи.

От первого торговца, предлагавшего мне купить какую-то мелочь, я попросту отмахнулся, но второй находился в таком неудобном для свободного передвижения месте, что мне пришлось ненадолго остановиться. Здесь проход между мусорными отвалами был столь узким, что даже при отсутствии помехи необходимо было приложить немало усилий, чтобы протиснуться дальше, не измазав одежду и не обрушив на себя опасно нависающий сверху рыхлый ком бумаг и объедков.

– Приобретайте лакомства, – сладко пропел мне торговец, разложив передо мной целый арсенал съестного, пакетированного в красивые упаковки.

Чтобы он от меня отстал и пропустил дальше, мне пришлось купить небольшой пряник, запечатанный в целофанированную плёнку и помещённый в раскрашенную коробку.

– Зачем же столько одёжек у такой мелочи, – удивился я.

– Так на то она и цивилизация, – торжественно ответствовал продавец.

– Тогда подскажите, как мне избавиться от всех этих обёрток, – нужность.

– А вот… Давай сюда, – засуетился торговец, ловко поставив передо мной большую совковую лопату. Я бросил мусор на плоскость лопаты, а продавец одним выверенным движением забросил его себе за спину. Смятые обёртки блеснули на солнце и присоединились к нависающему над нами конгломерату различных отходов.

«Странно, что никогда я прежде не сопоставлял эти два, казалось бы, несвязанные понятия: цивилизацию и здравый смысл. И вот оказывается, они не просто взаимозависимы, а даже одно способно отменить другое!» – думалось мне, когда я пролазил в узкую расщелину в мусорной гряде, по стенам которой стекала то ли вязкая слизь, то ли сочился и распределялся по поверхности отвала густой жир, вытапливаемый из отложений.

Там, где проход был относительно свободен, мне как-то удавалось миновать приставучих торговцев, да и к тому же, тесноты больше не наблюдалось. Порой, вопреки моим пессимистическим ожиданиям, встречались довольно-таки широкие участки, своеобразные мусорные долины, где почти не было сора. Зато там было очень многолюдно, ибо всякий стремился подышать относительно чистым воздухом и быть подальше от осадочных пород вездесущего мусора, оставив удовольствие разбираться с этим «добром» геофизикам и исследователям Земли.