Кто-то из стоящих у сцены протянул ассистенту белый носовой платок. Ассистент принял платок, передал его артисту и быстро удалился, несмотря на красноречивые жесты фокусника, не желающего больше оставаться на сцене в опасном одиночестве.

– Смотрите, – заворковал фокусник, – я кладу платок в свой карман, а он тем временем возвращается в карман владельца!

– Дак что той платок! – пискнул кто-то из зала. – Чирик давай взамен оного! А платочек себе остав!

Зал рассмеялся.

– Чирик! Чирик! – заскандировали заводчане. – Червонец заместо платочека!

Артист опять потух и засуетился.

– Хорошо бы и нам чтонть перепало, вот тогда это будет взаправду по-фокусному! – послышался из угла тоненький женский голосок.

Артист совсем смешался. Нервно закусил губу и изобразил мысль.

– Хотите чтоб вам всем прибыло и перепало? – раздался грубоватый бас откуда-то из-за кулис, а мне показалось, что мой сосед бесшумно пошевелил губами.

Зал притих, многие начали растерянно оглядываться, в надежде понять, откуда мог доноситься голос. Но этот голос, похоже, воодушевил всех. Зал взорвался в однозначном требовательном призыве к немедленному действию.

– Хорошо! Приготовьтесь к овеществлению. Расписок не нужно. Держите шире ваши карманы!

Все в зале предвкушали дармовую раздачу, кроме артиста, который что-то невнятно бормотал, и в его нескладных движениях прочитывалось отчётливое желание смыться.

Возбуждённая публика напряжённо ожидала чуда, нестройно гомоня под стать неспокойному морю, порой взрываясь набегающими волнами, и отчаянно бурля в промежутках велеречивой играющей рябью.

– Часы! Дедушкины часы! – послышался чей-то отчаянный вопль.

– Брошь тётушки Настасьи! А мы-то обыскались! – обрадовано прокричал кто-то.

– Бляшек-то, бляшек медных сколько! – восхищался другой.

– Надо же – из фарфора! Это, наверное, и есть те самые барыневы бирюльки! – девушка удивлённо смотрела на диковинные предметы, не понимая, для чего они нужны и зачем.

Вскоре отовсюду посыпались голоса, возвещавшие об обнаружении у себя вещей, недавно утерянных или же утраченных ещё во времена прабабушек, но о которых ещё сохранялась память.

Да и сам артист доставал из карманов разные побрякушки, раскладывая их на поверженном фанерном коробе и иногда просматривая их на просвет. Только никому не было до него дела, поскольку все занимались тем же.

– Позвольте! Но такого же не может быть! Как вам всё это удалось устроить? – напирал я на соседа. Шарить по своим карманам мне представлялось низким и недостойным занятием, и я предпочёл сразу же обратиться к тому, кого считал виновником создавшейся неразберихи. Человек в плаще удивлённо на меня посмотрел.

– Отчего ж не может-то? Что тебя так расстроило? Люди слышали об этих вещах, так пусть они хотя бы на них посмотрят.

– Но они же ненастоящие! Вы же наверняка потом всё у них отнимите!

– Эти вещи не более ненастоящие, чем всё на свете. Да мне-то вся эта чепуха зачем? Пусть владеют и радуются.

– Но это же иллюзия!

– Если хочешь знать, то всё, что ты видишь – и есть самая настоящая иллюзия. Но это иллюзия особого рода, не такая, о которой вы все привыкли думать.

– То есть это как?!

– На непризнании того факта, что всё видимое и осязаемое суть иллюзия, только и держится ваше самосознание.

– То есть, и меня что, тоже не существует?

– Нельзя так ревностно отстаивать свои заблуждения. Остынь и посмотри в зал…

Я обернулся туда, где прежде находилась сцена и ничего там не увидел. Ни артиста, ни занавеса и кулис, ни затоварившейся публики. Но самое удивительное было в том, что наблюдаемая пустота не вызывала во мне никакого недоумения. Хотя и пустотой её тоже было назвать сложно. В каком-то смысле она, скорее, походила на телевизионный студийный экран, на который кинематографисты проецируют изображения, разве что содержала в себе не два плоскостных измерения, а гораздо больше. Собеседник мой тоже никуда не делся, хотя ни себя, ни его я больше не видел. С точки зрения здравого смысла это меняло абсолютно всё, но почему-то такая метаморфоза не вызвала качественной перестройки моего сознания.

– Позвольте вас тогда спросить, к чему были все эти примитивные фокусы, если возможно вот такое? – спросил я того, кто ещё совсем недавно являлся моим соседом в партере заводского клуба.

– Ты, вижу, хочешь понять природу реальности, опираясь на константы, конечные числа и сходящиеся ряды? А как тебе реальность приблизительных множеств, бесконечных значений и неопределяемых величин? Изучение природных явлений принято вести в рамках понятного и проверенного научного языка, но чтобы ответить на твой вопрос нужен совершенно иной подход, где нет и не может быть знакомых тебе терминов. К тому же, многие каналы восприятия у тебя закрыты, в противном случае, ты бы не нуждался ни в какой иллюзии.

– Выходит, наша реальность – не более чем точка посередине опрокинутой восьмёрки, символизирующей бесконечность?

– Неудивительно, что в бессчётном поле возможностей реализуемо и то, что определяется конечным, сочетаемым и непрерывным.

– Честно говоря, не нравится мне слово «иллюзия». Я бы предпочёл заменить его на «представление». Представление о жизни, представление о счастье и мире вокруг тебя, без дерзновенных попыток разобраться, откуда оно исходит.

– Да, мысли свойственно воплощаться в слове, а представлениям – в материи и нашем с тобой растождествлении. И не нужно искать понимания природы такой причинности, ибо важнее и дороже всех истин – «человечества сон золотой»…

…Может быть потому, что мне не удалось восстановиться после тяжёлой смены, внимание моё ослабло, и я временами переставал сознавать то, что происходило на сцене. К реальности меня вернул зал, утонувший в овациях. Фокусник и его ассистент, остановившись перед суфлёрской будкой, долго и низко кланялись, выкрикивая какие-то приветственные слова, только их не было слышно, поскольку всё перекрывалось громким рукоплесканием зала. Кое-кто поднимался со своих мест и аплодировал стоя, рукоплескал даже мой седовласый сосед в немодном чёрном плаще. Я, поддавшись общему движению, тоже встал со своего места и отдал должное стараниям артистов. Сосед одобряюще мне кивнул и, наклонившись, что-то неразборчиво прошептал мне в ухо.

Что он мне прошептал, я не расслышал, и уже на улице, на память пришли какие-то удивительные слова – слова про «реальность приблизительных множеств, бесконечных значений и неопределяемых величин». Странные и непонятные слова. Но почему-то меня не покидала уверенность, что именно этой фразой, которую я не сумел расслышать, и распрощался со мной седовласый сосед в немодном чёрном плаще… Более того, я даже был уверен, что он и пришёл туда именно затем, чтобы её произнести…

Звери и птицы хорошо знают, что такое весна. Помнят о ней деревья и многолетние травы, помнят ожившие насекомые, занятые своим единственным и важным делом – радоваться весне и населять землю…

А я не знаю, радоваться ли мне её приходу или продолжать думать о пушистых январских снегах, затейливых позёмках февраля или декабрьском очаровании сумеречного света… Да и что это всё-таки такое – календарная весна года? И почему в ней заключена такая необыкновенная сила?

Ведь если обратиться к лексикологии, то слово «весна» даже по своему звучанию стоит особняком среди иных слов, обозначающих сезоны. Торжественно и легко звучит для меня слово «лето». Оно парящее и невесомое, как дуновение морского бриза, трепетное и цветистое, как волшебное крыло бабочки. В слове «зима» – напротив, я слышу скрип утреннего снега и улавливаю пряный аромат свежего морозного воздуха. Долгим и тягучим эхом отзывается в моей душе слово «осень», тревожа тихим шелестом увядшей листвы и далёкими голосами улетающих птиц. Это слово более всего волнует и ласкает мой слух. Наверное, и расположено оно где-то в нижнем звуковом регистре, полном нежной мелодии тишины, будучи своеобразным «меццо пиано» заворожённой природы… Лишь слово «весна» для меня – по-прежнему остаётся загадкой. Хотя не могу не признать, что в его последнем слоге ясно читается щедрая и многообещающая диада, состоящая из давней надежды и сокровенной мечты.