Ситуация, когда от жизни художника остаётся только строка в телефонной книге, может показаться кому-то нелепой, однако судьбы людей слишком сложны и объёмны, чтобы смотреть на них свысока или вскользь. Обычно мы обращаем внимание лишь на тех, кто на марше идёт в первой шеренге, не отдавая себе отчёта в том, что никакое движение было бы невозможно без тесной спайки всех участников – от замыкающих до правофланговых. Был ли возможен Пушкин как феномен русской поэзии без своего окружения, преимущественно оставшегося в истории литературы в его пронзительных эпиграммах? Полагаю, что нет, хотя перед лицом вечности, безусловно, равны все.

Просматривая предоставленный мне список абонентов жильцов дома на Большой Зеленина, меня не оставляло желание им позвонить. Я понимал, что все городские номера уже давно превратились в семизначные, и что позвонив по указанным коротким цифрам справочника, я даже не услышу телефонного гудка. Но мне всё равно хотелось это сделать, вернуть невозвратимое хотя бы в ощущениях, прочувствовать ту ауру созидания, что питала тех, кто некогда прикасался к ручке двери под летящими музами, застывшими в камне.

Просматривая объявления о продаже квартир и съёме жилья на Большой Зеленина, я обнаружил, что наибольшее количество таких сообщений принадлежит именно дому номер 28, отчего задача проникнуть туда не оказалось столь неразрешимой.

В парадной дома меня встретил нахоженный кафель пола и широкая лестница с лёгкими ажурными перилами из переплетённых стеблей растений с венчающими их лепестками. Мне было несложно представить, как век назад по этим ступеням взлетал на четвёртый этаж к любвеобильной Ларисе Рейснер легкомысленный Николай Гумилёв, или как неспешно и важно поднимался этажом выше на сеанс к Ивану Пархоменко историк и депутат Государственной Думы Николай Иванович Кареев. И если бы смешались и перепутались все времена, то я вполне мог бы здесь, у огромного полукруглого окна лестничной площадки, разминуться с Сергеем Городецким и наблюдать, как спускается ко мне навстречу погружённый в свои грёзы и не замечающий ничего вокруг себя поэт Константин Фофанов. Мне даже примечталось, что, может быть, многим позднее, через какое-нибудь столетие, кто-то знающий и любопытный, так же как и я, пройдёт по этим ступеням, и будет следить тени тех, кто некогда был здесь и оставил для племени молодого и незнакомого что-нибудь нужное и интересное.

Из окон квартиры, в которой я оказался, хорошо просматривалась вся улица с чудесными домами, украшенными изящными фронтонами и частоколами труб, а на перекрёстках высились остроконечные доминантные башенки. Внизу, под тяжёлым эркерным балконом с круглой решёткой, блестели мокрые от дождя тротуары, которые убегали куда-то далеко-далеко, прямо к расцвеченному вечерними огнями неровному горизонту. Именно о таком городском мотиве я и мечтал тогда, когда мы со Станиславом Басарабом кружили здесь вокруг да около, так и не найдя тех заветных точек, где бы смогли поставить свои этюдники. Вот был бы обрадован Станислав, окажись он здесь, под высокими узорчатыми потолками с ещё сохранившейся затейливой лепниной, где так много света от больших окон, а в углу комнаты расположился белоснежный камин, выложенный бликующей ваулинской глазурью. Все мы, служители Аполлона, избранные и отверженные, можем с лёгкостью пренебрегать необходимым, но совсем не умеем и не способны обходиться без лишнего. Хотя в нашем недружном содружестве исключительно сложно отыскать двух похожих друг на друга художников, даже если смотрящий на нас со стороны приметливый зритель так и не найдёт никаких различий. И правда: нам со Станиславом нравились одни и те же живописцы, мы любили одних и тех же поэтов, но он был открыт миру и взыскал неба, я же был нелюдим и любил землю, всячески стараясь занавешивать небо на своих работах, воспринимая его только лишь как источник света.

Зрители практически не взаимодействуют с художниками и их не знают, на них обращают внимание только искусствоведы, выстраивая всех по ранжиру и присваивая всем порядковые номера. Правда, я не могу понять, как это возможно, когда все принадлежат, порой, к совершенно разным пространствам, по образцу и подобию мультивселенной, с её бесчисленными инфляционными пузырями, в которых господствуют свои физические законы и наличествует свой особенный отсчёт времени.

– Нет, никогда ты не будешь хорошим портретистом, но эту твою работу, мы, пожалуй, заберём в фонд, – как-то сказал мне однажды наш педагог Сотников, который вёл у нас портрет в вузе.

– Что так? – ввязался в разговор мой сокурсник Сергей Кудрявцев, который ни одно замечание в учебном классе не оставлял без внимания.

– Да он споткнётся уже на втором заказчике от психологической перегрузки. Это здесь натура молчит и даёт вам в учебных целях возможность её изобразить, никак на вас не повлияв и никак вас не потревожив.

– Так на то она и натура, чтобы молчать и ждать результата, – не унимался Кудрявцев.

– Спорить здесь с вами не буду, – отвечал Сотников, – просто отошлю к Серову, к его словам и мыслям. Почитайте, Сергей, как бесила его Императрица своими неуместными и нелепыми замечаниями. И это Серова-то – тишайшего и уравновешенного!

Мой педагог Сотников, будучи великолепным портретистом, хорошо знал своё дело и оттого прекрасно умел провидеть профессиональное будущее подопечных. Пытаясь после института зарабатывать портретной живописью, я споткнулся уже на втором заказчике. Сеансы доставляли мне такой психологический дискомфорт, что я уже готов был сам дать заказчику денег, чтобы тот навсегда убрался куда подальше. Меня тянуло в лес и на тихие городские улицы в лучах рассветного солнца, когда город ещё полностью не пришёл в себя и по-прежнему пребывал в сладкой ночной неге. Прав был Сотников, психология управляет выбором жанра, а не талант и умение. Вот Станислав Басараб легко умел найти контакт и взаимопонимание с заказчиками, вознамерившимися запечатлеть себя в живописи, поэтому и создал за свою короткую жизнь немало хороших портретов. Пусть натура и «вела» его руку, зато не умела его себе подчинить. Как искусный портретист он легко разделял подлинность и «кажимость», оставляя на холсте первое и не давая ход второму, как бы ни упорствовал в том упрямый заказчик. Меня же такие запросы приводили в замешательство, нарушали душевный покой и не давали работать. Оттого я предпочёл нахрапистым «всезнающим» моделям лес и безмятежность утренних улиц. Они не пытаются смутить мне душу, напротив, я очень люблю вслушиваться в их белый шум и искать там необходимые подсказки.

И вот теперь, рассматривая из высокого окна заманчивую городскую перспективу, я думал, как мне увековечить хотя бы частицу этого прекрасного сущего и воплотить толику несбывшегося от многих тех, кто век назад был очарован этим пейзажным мотивом, который сейчас так величественно звучит снизу, из городской оркестровой ямы. Мой давний замысел обрёл, наконец, силу и зримую плоть, чего не получалось у меня прежде, когда я пытался прочувствовать genius loci этого места, ничего о нём не зная и не имея представления о живших здесь людях. Пожалуй, возможность «очеловечить безличное», открыть его и осмыслить появляется лишь тогда, когда с него, как с заговорённого клада, снимаются все заклятья и становятся понятны надежды и мотивы тех, кто жил до тебя раньше. Тогда реализация задуманного становится насущной необходимостью, снимаются все табу и «пламенная тень запоздалых видений» становится зримой. А твоё авторство в этом случае превращается в миссию, в которой сам творец не имеет значения, поскольку любая предметная сущность всё равно живёт своею собственной независимой жизнью. Предметов искусства это касается в первую очередь, ибо все творения уже давно незримо присутствуют в мире, как некогда очень верно заметил проницательный граф Толстой. Нужно только стать сопричастным времени и месту, проникнуться своеобразием «безличного» и принять ответственность за открывшуюся возможность его «очеловечить».