Если бы в тот день вражеские аэропланы бомбили бы наш посёлок, то улицы просто завалило бы трупами и обломками. Эх, если бы лошади не спали в безлунные ночи и обладали волчьим зрением, то мы в темноте вывезли бы всё и всех!

А на другой день уезжала моя жена…

Всё было сказано, и на душе осталась сосущая пустота, которую я гасил непрерывной работой с утра до ночи, а потом ещё ходил проверять ночные караулы на крепостных стенах. Спал урывками, питался как попало; наша обжитая изба очень быстро заросла грязью, как скотский хлев. Ещё бы: я снимал сапоги только возле кровати, когда спать ложился. Экономка после отъезда моей семьи в наш дом приходить перестала, и живой дух тут же покинул наши стены: запахи вкусной еды, свежего хлеба, чистого постельного белья, тёплой печи, где готовилась стряпня и разные вкуснейшие пироги, воздуха, насыщенного ароматом сгоревших берёзовых дров — всё-всё исчезло, как исчезли звуки детского смеха и голос моей супруги: то сварливый, то мурлыкающий. Уехавшие забрали даже кота — мне никогда не доводилось жить в доме, где нет ни одной живой души!- я начал бояться свою пустую избу и жадно сосал вино, едва переступал родной порог.

Вообще-то, у меня возникло стойкое ощущение, что я брожу по разграбленному городу. В моём доме — минимум посуды и одежды, а в научных зданиях во многих кабинетах двери стоят открытые настежь, и, кроме мусора, распотрошённых столов, опрокинутых стульев, кресел и грязных следов, внутри ничего нет. Полы везде мыть перестали; гулкое эхо гуляет по коридорам, заставляя людей невольно разговаривать шёпотом, как при покойнике. Где-то недавно разбили окно, когда тащили что-то громоздкое,- да наплевать!- даже стекольные осколки за собой не замели.

Вечером третьего дня после отъезда Механикуса и другой научной элиты я, измученный и почерневший, сидел на крыльце нашего храма. Рядом со мной присели жрец и Убивец, у которого огневая позиция, самая важная из шести, располагалась в окне шпиля — к ней вела замысловатая лестница, сколоченная наспех. Тут же, на площади, расположился табор, составленный из фургонов, пришедших вечером, погрузка которых начнётся завтра утром: мы теперь разрешали всем ночевать под защитой наших стен, помятуя о рассказе про вооружённый непонятный отряд.

- Надеюсь, ЭТО скоро всё закончится,- сказал уставший Убивец, который, сознавая ситуацию, вместе со своими бойцами принимал участие в дежурствах, в т.ч. ночных, и отхлебнув прямо из горла кувшина, передал его жрецу. У них в глазах отражались огоньки костров, разведённых обозниками.

- Что - «это»?- вяло спросил я.- Эвакуация или война?

Жрец, выпив молча, передал кувшин мне. Я тоже хлебнул.

- Вообще всё,- ответил «убийца драконов» и повёл рукой вокруг нас.- Я не могу больше… каждый день жду, жду, что вот сегодня непременно на нас нападут и раскатают тут всё к чёртовой матери вместе с нами. Мы — смертники: у нас нет шансов выжить против армии, а уходить мы не имеем права. Тогда уж пусть лучше поскорее всё кончится, чем так ждать...

- Сынок, не гневи Господа Бога нашего, Вседержителя!- вскинулся жрец, который по возрасту среди нас был самым старшим, а Убивец, пожалуй, ему во внуки годился.- Не может он… а я тоже не имею права покидать сие место, покуда тут есть хотя бы один человек из моей паствы. И у меня в руках вообще никакого оружия нет, окромя моей веры — вот с ней мне и придётся стоять против супостатов. Что, у меня шансов выжить больше тебя, что ли?! А я не хнычу, и каждый день встречаю со смирением — и ты так должен! Назвался военным — так и будь им, и жди смерти без ропота и без нетерпения!

После сих слов Святой отец безо всякого смирения отвесил Убивцу смачный подзатыльник, вырвал у меня кувшин, приложился к нему, а потом дал «причаститься» и «небесному охраннику», получившему от него благословение.

- Ты, Убивец, сущий салага, воевавший лишь разок. А я воевал четверть века, и мне столько раз приходилось ждать утра безо всякой надежды, что я уже сбился со счёта и перестал прикидывать: есть у меня шансы или нет ни хрена? Если сегодня есть что пожрать и выпить — значит, день прошёл удачно. А что будет завтра — это только Богам известно, а они играют нами так, что я до сих пор удивляюсь… Кстати, о выпивке: дай-ка сюда кувшинчик...

Я допил почти до конца, вручил сосуд на хранение жрецу и пошёл к стене. У её подножия помочился, поскольку по мере опустошения городка наши нравы упростились до минимума, и мы стали жить по принципу «возможно, завтра все умрём», поднялся по лестнице на дощатый помост, прошёлся вдоль бойниц, остановившись у позиции ракетного станка. Ради неё бруствер стены разрубили, чтобы дать возможность разворачивать набор стволов под большим углом направо-налево, и поэтому я, стоя в полный рост, мог прекрасно озирать окрестности.

Часовой, обязанный дежурить неподалёку от этого станка, почтительно козырнул и отошёл подальше, дабы не мешать начальству предаваться погружению в глубину стратегии.

На горизонте виднелись отсветы далёких пожаров. Но мы ещё накануне появления вражеского аэроплана уже успели увидеть нечто подобное, и сейчас подобный апокалиптический пейзаж воспринимался безо всякой сенсации,- просто как неумолимый факт приближения войны к нашему порогу. Летний воздух пьянил своей чистотой и насыщенностью; однако, пахло приближением осени. Я вдохнул поглубже, пытаясь погрузиться в картину в целом.

С внешней стороны крепости, как я и требовал, выстроили линию фонарей, подвешенных на шестах, которые слабым желтоватым светом неуверенно рвали кромешную тьму. Кто-то швырнул за стену осветительную шутиху: она вспыхнула ослепительно-белым фосфором, потом слегка пригасла, заливая безжалостным мертвенным светом окружность в 30 локтей диаметром, в которой невозможно затаиться незамеченной даже кошке. Ну, слава тебе, Пресветлый: часовые пока что боятся смерти и не дремлют. Или, возможно, тот караульный, что отошёл от меня, дал сигнал товарищу, и тот изобразил, что не спит — с нашими идиотами всё может быть, и поэтому по стене нужно ходить почаще. Если сам хочешь жить, конечно.

Интересно, а если к нам принесёт мой приснопамятный 5-й легион Божегорской армии, и мне придётся воевать против Шмеля, Деляги, Молочника, Бима и Бома?

Утром Боги ответили сразу на все мои вопросы, выстроив напротив крепости три божегорские когорты, т.е. примерно полторы тысячи человек, с учётом их потерь по пути сюда. Если учесть, что у нас имелось полторы сотни бойцов плюс два десятка городской стражи, то по всем раскладам получалось, что наша песенка спета. Даже без участия четырёхкрылых «драконов».

Я по тревоге сразу помчался на стены, словно юный мальчишка, хотя мне полагалось (и было бы умнее) держаться поближе к Самому Главному. Эту ошибку я заметил только тогда, когда увидел, что к главным, «химическим» воротам посёлка приближается торжественная кавалькада парламентёров, а ей навстречу выезжают Самый Главный и Главный по охране химиков в сопровождении пятёрки всадников.

Божегорская делегация, надо признать, выглядела помпезно. К нам подошёл неполный легион — значит, взяли самых лёгких на подъём и ускоренным марш-маршем дошли до нашей крепости по крестьянским дорогам. Тем не менее, на лицах их парламентёров не читалось ни усталости, ни недосыпа: блестящие, расслабленные, чисто выбритые офицеры на ухоженных конях, а полковник и вовсе красавец при всех орденах. Кроме белой тряпки на шесте наши «гости» вооружились и армейским вымпелом — ага, третий легион.

Наша группа на их фоне выглядела откровенно бледно: Самый Главный качался в седле от недосыпа, а остальные выглядели и вовсе понуро, словно нашкодившие школяры перед лицом преподавателя.

Наши переговорщики приблизились к «гостям» и начали разговор. Я добрался до надвратной башенки и наблюдал сие действие издалека. Слов было не разобрать; я видел лишь, что их полковник вальяжно разводил руками и качал головой, словно барон, рассказывающий мужикам, что им всё равно деваться некуда, и налоги придётся всё-таки платить и девок ему в постель подгонять по мере надобности, а «мужики» в ответ горестно вздыхали. Собственно, ничего другого нам и не оставалось.