— Нет.

Мира подняла на неё глаза.

— Тогда почему не спрашиваете ещё?

— Потому что ты сказала «не помню». А я сегодня уже достаточно насмотрелась на людей, которые не слышат слова «нет».

В кабинете стало тихо.

Агата отвернулась к окну.

Виона поняла, что сказала больше, чем собиралась.

Каэл.

Совет.

Зал.

«Вы желаете возразить?»

Как будто у неё действительно был выбор.

Она снова посмотрела на дело, чтобы вернуть себе твёрдость.

— Знак, который проявился на твоей руке, — сказала Виона. — Что он означает?

— Проклятие.

— Нет.

Мира вздрогнула.

— Не произноси это слово при мне, — сказала Виона.

Девочка смотрела на неё широко раскрытыми глазами.

— Но это правда.

— Правда — это то, что сейчас было красиво и страшно. Правда — это то, что дом на это откликнулся. Правда — это то, что твоя папка наполовину скрыта, а печать в ней подделана. Но слово, которым тебя пугают, — не правда. Это ярлык.

Мира молчала.

— Знак на твоей руке был крылом, — продолжила Виона. — Не цепью.

Губы девочки дрогнули.

— Так говорила она.

— Кто?

Мира тут же замкнулась.

Виона мысленно выругалась.

Осторожнее.

Не хватать за каждую ниточку. Иначе порвётся.

— Серафина Дорн? — спросила она вместо этого, кивнув на портрет.

Мира посмотрела на портрет.

— Она мёртвая.

— Но ты её знаешь?

— Дом знает.

Прекрасно.

Опять дом.

Виона посмотрела на портрет основательницы.

Серафина Дорн смотрела в ответ с суровым спокойствием женщины, которая, кажется, тоже не любила пустых объяснений.

— Дом много знает? — спросила Виона.

Мира чуть пожала плечами.

— Он помнит.

— Что?

— Всех, кто не вернулся.

Виона медленно перевела взгляд на Агату.

— Надпись на воротах.

Воспитательница сцепила пальцы.

— Она появилась после первого закрытия северного крыла.

— Первого?

Агата поняла ошибку.

Слишком поздно.

— Сколько раз его закрывали? — спросила Виона.

— Три, — тихо ответила Мира.

Агата резко повернулась к ней.

— Мира.

— Три, — повторила девочка. — Первый раз — когда Дом Первого полёта стал Серым. Второй — когда забрали девочку из тринадцатой папки. Третий — когда принесли меня.

Виона застыла.

Тринадцатая папка.

— Ты знаешь, чьё это дело?

Мира испуганно зажала рот ладонью, будто слова вырвались сами.

Агата подошла к ней на шаг.

— Довольно. Ей нельзя больше говорить.

— Почему? — спросила Виона.

На этот раз ответил Рен. Он вернулся тихо, так что Виона не услышала его шагов.

— Потому что она говорит не только своё.

Он стоял в дверях кабинета. На руке у него висела тёмная ткань. Лицо было мрачным.

— Коридоры чистые, — сказал он. — Два зеркала закрыты. Одно пришлось снять.

— Пришлось? — спросила Виона.

— Оно висело там, где утром его не было.

Мира сжалась в кресле.

Виона почувствовала, как по коже пробежал холод.

Нет, она не привыкнет к этому дому быстро.

Но дом пусть тоже не надеется, что она убежит.

— Рен, что значит «она говорит не только своё»?

Управляющий прошёл в кабинет, закрыл дверь и только потом ответил:

— У Миры проявление родовой памяти глубже, чем у остальных.

— Лира тоже с памятью крови.

— У Лиры вспышки. Она иногда знает фразы, даты, имена. Мира видит связи.

— Какие связи?

— Между родами. Между печатями. Между теми, кто лжёт о крови.

Виона посмотрела на Миру.

Девочка сидела совсем тихо, будто речь шла не о ней.

— Поэтому её нельзя к зеркалам родовой памяти?

— Да.

— А обычные зеркала?

Рен поморщился.

— Для неё обычных почти не бывает. Любое отражение может поймать след.

— Чей?

— Того, кто оставил на ней право.

Виона не сразу поняла.

Потом посмотрела на чёрную печать Арденов.

— Право? Не метку?

— В великих родах это одно и то же, — сказал Рен.

Виона сжала край стола.

Сколько мерзости можно спрятать в красивых словах?

Право.

Союз.

Завершение брака.

Ограниченное наследование.

Передача ответственности.

И нигде — ребёнок.

Нигде — страх.

Нигде — живое лицо.

— Чёрная печать означает, что кто-то из Арденов заявил на неё право?

Рен молчал.

Это было ответом.

Виона закрыла глаза на один миг.

Не Каэл.

Пожалуйста, не Каэл.

Она ненавидела себя за это «пожалуйста».

Он уже предал её. Он уже согласился на Серые Ворота. Он уже стоял под золотыми сводами рядом с другой женщиной.

Но мысль, что он мог знать о девочке с серебряными глазами, скрытой в пансионе семь лет, и молчать…

Нет.

Виона пока не готова была решить, что он способен и на это.

Пока.

— Сколько лет Мире? — спросила она.

— Предположительно тринадцать, — ответила Агата.

— Предположительно — не возраст. У неё был день рождения?

Мира тихо сказала:

— День ворот.

Виона повернулась к ней.

— Что?

— Здесь празднуют не день рождения. День, когда тебя привезли.

Виона смотрела на девочку и чувствовала, как в ней что-то меняется.

Трещит.

Ломается.

В Совете её унизили как женщину.

Здесь ей показывали, что унижение может быть системой. Распорядком. Папкой. Печатью. Праздником в честь дня, когда ребёнка отдали за серые ворота.

— Больше нет, — сказала она.

Агата устало посмотрела на неё.

— Виона…

— Нет. — Она подняла руку. — Я понимаю, что вы сейчас скажете. Что так принято. Что иначе нельзя. Что проверяющие смотрят списки. Что Совет требует отчётов. Но я не спрашиваю разрешения у Совета на то, чтобы девочки здесь имели дни рождения.

— А если мы не знаем дат?

— Выберем сами. Или они выберут. Или будем праздновать двенадцать раз в год просто потому, что они живы.

Мира смотрела на неё с таким изумлением, будто Виона предложила украсть луну.

— Так нельзя, — прошептала девочка.

— Мне сегодня уже говорили, что многое нельзя.

— И что?

Виона улыбнулась.

Устало.

Почти с вызовом.

— Я всё равно здесь.

Мира опустила взгляд на свою руку. Серебряные линии почти исчезли, но одна тонкая отметина у запястья осталась. Не крыло полностью — только его начало.

— Вы правда не скажете Совету?

— О знаке?

Девочка кивнула.

Виона посмотрела на Агату.

На Рена.

Потом на папку.

— Нет.

— Они спросят, — сказала Агата.

— А я отвечу, что в первую ночь знакомилась с домом и распорядком.

— Это будет неполная правда.

— Сегодня я научилась этому у лучших семей империи.

Рен тихо хмыкнул.

Агата посмотрела на него с укором, но в её глазах мелькнуло что-то мягкое.

Совсем немного.

Но было.

Виона взяла чистый лист из стопки на столе.

— Мне нужны новые записи.

— Какие? — спросила Агата.

— Не официальные. Настоящие. По каждой девочке. Что любит, чего боится, где спит, с кем дружит, какие у неё проявления дара, какие слова нельзя произносить рядом с ней, что её успокаивает. Всё.

Агата долго молчала.

— Это не требуется Советом.

— Именно поэтому мне это нужно.

— Зачем?

Виона посмотрела на Миру.

— Потому что я не собираюсь отвечать за папки. Я собираюсь отвечать за девочек.

Мира вдруг отвернулась.

Слишком резко.

Но Виона успела заметить: глаза у неё блеснули.

Не серебром.

Слезами.

Она сделала вид, что не увидела.

Иногда достоинство ребёнка тоже нужно было защищать молчанием.

За окном медленно светлело.

Ночь, казавшаяся бесконечной, начала отступать. Чёрные ветви за стеклом проступили тонкими линиями. Где-то далеко, за стенами пансиона, проснулась первая птица и тут же замолчала, словно вспомнила, где поёт.