— Ты сегодня не танцуешь, — сказал Каэл.

— Попечительницы имеют право наблюдать.

— А женщины?

Виона повернула к нему голову.

Он смотрел не на зал.

На неё.

— Женщины имеют право выбирать, — сказала она.

— Тогда я спрошу не о танце.

Сердце дрогнуло.

Не испуганно.

Живо.

— Спрашивай.

Каэл медленно вдохнул.

— Я думал, что любовь — это удержать. Защитить решением. Закрыть опасную дверь до того, как ты подойдёшь. Встать впереди, даже если тебя не просили. Я так жил слишком долго.

Виона молчала.

— Я потерял жену, потому что хотел владеть ею. Теперь я люблю женщину, которой не смею приказывать.

Слова легли между ними тихо.

Без музыки.

Без свидетелей.

Без договора.

Виона смотрела на него и чувствовала, как прошлое не исчезает.

Оно было здесь.

Золотой зал.

Снятый перстень.

Карета Совета.

Серые ворота.

Слово «ошибочный».

Всё это осталось.

Но рядом с ним было и другое.

Каэл у ворот.

Каэл, называющий подделку подделкой.

Каэл, отказывающийся от власти над пансионом.

Каэл, стоящий рядом, когда Мира выбирала.

Каэл, месяцами приходивший не за ответом, а с доказательствами.

Каэл, который научился ждать.

Виона могла бы сказать, что простила.

Но это было бы слишком просто.

Прощение не было дверью, которую распахивают одним красивым вечером.

Скорее домом, который строят заново.

Камень за камнем.

Поступок за поступком.

Она протянула руку.

Не к его перстню.

Не к знаку Арденов.

К его ладони.

Каэл замер.

Потом осторожно вложил свои пальцы в её.

Будто всё ещё боялся сжать сильнее, чем позволено.

— Тогда стой рядом, — сказала Виона. — Не впереди. Не позади. Рядом.

Он закрыл глаза.

На одно мгновение.

Когда открыл, в них было то, чего она когда-то ждала три года.

Не власть.

Не холод.

Не долг.

Любовь.

Поздняя.

Непростая.

Не отменяющая боли.

Но настоящая.

— Рядом, — сказал он.

Снизу раздался голос Лиры:

— Мы всё видим!

Илса тут же добавила:

— Не всё. Мы приличные.

— С каких пор?

— С выпускного бала.

Эйра крикнула:

— Виона! Каэл умеет танцевать?

Виона посмотрела на него.

— Умеешь?

— Когда-то умел.

— Тогда проверим, чему ты разучился командовать.

Он улыбнулся.

Не почти.

По-настоящему.

И протянул ей руку.

Виона приняла её.

Не как жена рода Арден.

Не как женщина, которую вернули по договору.

Как Виона Сайрен.

Попечительница Дома Первого полёта.

Женщина, которая сама открыла дверь.

Они вошли в зал вместе.

Девочки расступились, сияя, перешёптываясь, смеясь. Музыка поднялась мягко, без придворной вычурности, без золотой жестокости, без чужих ожиданий. Каэл не повёл её резко. Не потянул. Ждал её шага.

И Виона сделала его сама.

За окнами летняя ночь опускалась на пансион.

На старый дом, ставший новым.

На девочек, которых больше никто не смел назвать проклятыми.

На Миру Астрид Дорн, наследницу Первого крыла, смеющуюся рядом с Эйрой.

На Агату, которая наконец сидела в кресле у стены и не вскакивала, когда к ней подходили.

На Рена, стоящего у дверей не как страж тюрьмы, а как хранитель дома.

На документы, ставшие пеплом.

На кольца, ставшие выбором.

На женщину, которая потеряла чужую фамилию и нашла собственное имя.

А утром, когда первые гости уехали, девочки выбежали к воротам и закричали так громко, что всполошили птиц в лесу.

Виона вышла на крыльцо.

Каэл стоял рядом.

Рядом.

Не впереди.

Серые Ворота сияли в рассвете.

Старая надпись исчезла окончательно.

На её месте серебром проступали новые слова.

На воротах пансиона больше не было старой надписи. Теперь там сияли новые слова: “Дом тех, кто сам выбирает своё небо”.