Передо мной стояла она. В коротком халатике. С мокрыми волосами. С локоном на щеке. С серёжкой, танцующей у шеи.

— Дашка, — выдохнул я в подушку. — Что ж ты делаешь со мной, ведьма?

И заснул. Впервые за долгое время — без снотворного, без виски, без попыток убежать от мыслей. Потому что мысли были о ней. И это было единственное, что имело значение.

Совещание проходило в конференц-зале на тридцатом этаже. Я сидела по левую руку от Громова, стараясь выглядеть как статуя Свободы — неприступно и величественно. Получалось плохо. Во-первых, на мне было черное платье-футляр от «Dior», которое я нашла в гардеробной (видимо, предыдущая «тень» Ярослава была моего размера). Оно было настолько узким, что я могла только стоять или лежать. Сидеть в нем было пыткой. Шов на попе угрожающе трещал при каждом вздохе.

Во-вторых, прямо напротив меня сидел Руслан.

Он выглядел отвратительно. Мешки под глазами, трясущиеся руки и странный тик левого века. При виде меня он дернулся, как от удара током. Рядом с ним сидел его адвокат — скользкий тип в очках, похожий на помесь хорька с бухгалтером.

— … и в связи с открывшимися обстоятельствами, — вещал хорек, — мой клиент настаивает на пересмотре условий брачного договора. Пункт о передаче активов третьему лицу в лице Дарьи Андреевны Воронцовой является ничтожным, так как был подписан под влиянием заблуждения.

— Под влиянием чего? — лениво протянул Громов, даже не глядя на адвоката. Он изучал свои ногти. — Под влиянием того, что ваш клиент — безмозглый баран, который не читает документы перед тем, как подписать их у нотариуса?

Руслан побагровел. Я прикусила губу, чтобы не заржать.

— Ярослав Викторович, — вклинился Руслан, стукнув кулаком по столу. — Мы можем решить вопрос полюбовно. Я выкуплю у вас обратно эти двадцать процентов. Назовите цену. И вы отдадите мне эту… эту женщину.

Он ткнул в меня пальцем, как в неодушевленный предмет. Громов медленно перевел взгляд на меня. В его глазах горел азартный огонек.

— Дарья Андреевна, — обратился он ко мне официально, но я слышала в его голосе смех, — как ваш деловой партнер, я обязан спросить ваше мнение. Господин Князев предлагает выкупить вас, как… как старый диван на «Авито». Что скажете?

Я медленно поднялась. Платье угрожающе хрустнуло, но выдержало. Я облокотилась ладонями о стол и наклонилась вперед, глядя прямо в бегающие глаза бывшего мужа.

— Руслан, — произнесла я сладким, как патока, голосом. — Сколько ты готов заплатить за старый диван?

— Ну… — он замялся, явно не ожидая такого поворота. — Миллион. Может, полтора.

— Миллион? — я расхохоталась. Смех вышел звонким, истеричным, похожим на звон разбитого хрусталя. — Миллион за женщину, которую ты одиннадцать лет называл женой? За женщину, которая стирала твои трусы, пока ты трахал свою Лизу в моей же машине? Ты серьезно?

— Ну не скандаль, Даш, — зашипел он. — Что ты как базарная баба?

— А я и есть базарная баба, — рявкнула я, чувствуя, как внутри поднимается волна ярости, сметающая все на своем пути. — Ты сам меня такой сделал. Запер дома, запретил работать, превратил в прислугу, а теперь оцениваешь в полтора лимона? Да я за эти деньги только твои любимые трусы-боксеры в цветочек продам на благотворительном аукционе! С автографом Лизы, который она оставила на них губной помадой!

В зале повисла гробовая тишина. Хорек-адвокат открыл рот, но тут же его закрыл. Руслан стал похож на помидор, забытый на грядке до первых заморозков.

— Кхм, — кашлянул Громов, и я увидела, как у него трясутся плечи от сдерживаемого смеха. — Я так понимаю, предложение о выкупе отклоняется. Перейдем к следующему пункту. Дарья Андреевна, присядьте, пожалуйста. Ваш монолог произвел неизгладимое впечатление на присутствующих. Особенно на меня.

Я рухнула обратно на стул. Адреналин схлынул, оставив после себя звенящую пустоту и странное удовлетворение. Я это сделала. Я сказала ему все, что думала. И небо не рухнуло на землю.

— В таком случае, — продолжил Громов ледяным тоном, — я официально уведомляю вас, господин Князев, что с сегодняшнего дня начинается процедура полного аудита компании «Knyazev Auto». И до ее окончания все ваши управленческие решения будут блокироваться мной и моим деловым партнером, госпожой Воронцовой. На основании того самого пункта брачного договора, который вы так опрометчиво подписали. А теперь — вон из моего кабинета.

Руслан вскочил, опрокинув стул.

— Ты еще пожалеешь, дрянь! — проорал он мне в лицо. — Ты и твой хахаль! Я вас в порошок сотру!

— Миша, — не повышая голоса, произнес Громов, нажав кнопку селектора. — Проводите господ. И проследите, чтобы господин Князев не забыл в зале свои трусы. Они нам тут без надобности.

Два амбала выросли словно из-под земли, подхватили упирающегося Руслана и его адвоката под белы ручки и вынесли из конференц-зала. Дверь захлопнулась с мягким стуком. Я сидела, глядя в одну точку на полированной столешнице, и пыталась отдышаться.

— Это было эпично, — раздался голос Громова прямо над ухом. Он наклонился ко мне, и я почувствовала тепло его дыхания на своей щеке. — Трусы в цветочек. Браво, Дарья. У тебя талант.

— У меня талант попадать в идиотские ситуации, — прошептала я. — Что теперь будет?

— Теперь? — он выпрямился и протянул мне руку. — Теперь мы пойдем есть чизкейк. Ты заслужила. А вечером у нас первое светское мероприятие в статусе деловых партнеров. Прием у губернатора. И там, Дарья, нам придется быть очень убедительными.

Я вложила свою ладонь в его. Его пальцы сомкнулись, горячие и сильные.

— Насколько убедительными? — спросила я, поднимаясь.

— Настолько, чтобы у твоего бывшего мужа случился инфаркт от злости, — ухмыльнулся Громов. — И настолько, чтобы я сам поверил в то, что ты — моя.

Я вышел из конференц-зала последним. Даша уже ушла переодеваться — сказала, что в этом платье не сможет есть чизкейк, потому что «живот сожмется в узел и я лопну как воздушный шарик, Ярослав Викторович». И улыбнулась. Добровольно. Мне.

Я зашел в свой кабинет, закрыл дверь на кодовый замок и просто прислонился лбом к деревянной поверхности.

Трусы в цветочек.

Мать твою.

Я сжал челюсть так, что зубы скрипнули. Плечи тряслись от смеха, который я сдерживал весь этот чертов час. Она встала. В этом дурацком облегающем платье, которое я выбрал для нее утром — просто чтобы позлить, просто чтобы посмотреть, как она будет краснеть, надевая его. Я не ожидал, что она наденет. Думал, пошлет меня снова. Но она надела. И пришла. И сидела рядом, тихая, сжатая в этот шелковый кокон, а потом — бабах.

Я поднял голову и посмотрел на себя в зеркальное стекло шкафа.

— Ты видел это, Громов? — спросил я свое отражение. — Ты видел, что она сделала?

Отражение молчало. Потому что оно знало. Оно все видело.

Она встала. Не побоялась. Не спряталась за мою спину — хотя могла, я бы прикрыл. Она сама вышла на линию огня. И разорвала Князева в клочья. Голыми руками. При всем честном народе. При адвокатах, при моих людях, при этом хорьке в очках.

Я провел ладонью по лицу. Ладонь дрожала. Я, мать вашу, Громов. Меня пулеметом не проймешь, а у меня руки трясутся после того, как женщина сказала бывшему мужу про трусы в цветочек.

Я подошел к бару. Открыл. Достал виски. Налил.

Посмотрел на стакан. Поставил обратно.

Не надо. Сегодня не надо. Сегодня я хочу чувствовать всё на трезвую голову. Даже если это сожжет меня изнутри.

Я сел в кресло, откинулся, закрыл глаза.

И передо мной снова была она.

Не на совещании. До. Утром. В пентхаусе.

Я проснулся в пять утра — как обычно, без будильника. Тело само подняло меня, повело в душ, заставило побриться, одеться. Но мысли были не о работе. Мысли были за стенкой. Где она спала.

Я прошел в гостиную, сел в кресло у окна. Тот же ритуал, что и ночью. Ждать. Слушать. Чувствовать.