Она достала корм, насыпала коту. Повернулась, чтобы закрыть шкаф, и заметила мой взгляд.

— Что? — она посмотрела на себя, поправила кардиган, натянула повыше. — Опять нарушаю дресс-код? Я просто за кормом вышла. Не ожидала, что у нас ночные совещания.

— Никаких совещаний, — я сделал шаг к ней. Она не отступила. Смотрела в упор, и в глазах — не испуг, а вызов. Такая знакомая уже искра. — Я просто… сидел.

— Сидели. В темноте. И смотрели на мою дверь.

— На город, — соврал я.

— Врете, — она улыбнулась краешком губ. — Ярослав Громов врет как дышит. Привычка?

— Тактика, — я сделал еще шаг. Теперь нас разделял метр. Кот урчал внизу, хрустел кормом, не обращая внимания. Предатель, да. Но сейчас — спасибо. Не мешал.

— Какая тактика? — она скрестила руки на груди. Жест защиты. Но глаза горели. — Загнать женщину в угол в три часа ночи?

— Не в угол, — я кивнул в сторону. — Ты у прохода. Можешь уйти в любую секунду.

— Не уйду.

— Почему?

— Потому что ты не нападаешь. Ты… рассматриваешь.

Она права. Я рассматривал. Каждую черточку. Каждый локон. Родинку над губой — чуть левее, едва заметную. И серьгу. Длинную, тонкую, золотую цепочку, которая танцевала около ее шеи каждый раз, когда она поворачивала голову. Она касалась ключицы. Скользила по впадинке у горла. Щекотала ее, наверное, но Даша не поправляла. Привыкла.

Я хотел провести пальцем по этой цепочке. Спуститься ниже. Туда, где бьется пульс. Глупая, бессмысленная нежность. Я не умел в нежность. Я умел брать, завоевывать, подминать. Но с ней хотелось… медленно. Очень медленно. Как будто у нас впереди вечность.

— Даша, — сказал я. Впервые без отчества. Она вздрогнула. — Иди спать.

— А ты?

— А я посижу еще.

— Будешь смотреть на мою дверь?

— Буду смотреть на город, — повторил я.

Она усмехнулась, развернулась и ушла. Легко, плавно, бесшумно. Кот, нажравшись, потопал за ней, виляя задом.

Я остался один. Сел на пол, прислонился спиной к стене и закрыл глаза. Запах. Ее запах остался в этом углу кухни. Корица, сон, тепло.

«Дерни за локон, — сказал я себе. — И получишь люлей. А может, и не только люлей. Может, она рассмеется. И ты пропадешь окончательно».

Я уже пропал.

Через два часа я услышал шаги. Не ее — тяжелые, а легкие кошачьи. Кот.

Открыл глаза — рыжая морда пялилась на меня с порога кухни. Глаза желтые, наглые. В зубах — мышь. Игрушечную, что ли, притащил?

— Что тебе? — прохрипел я.

Кот подошел, бросил мышь к моим ногам. Посмотрел. Сел. И уставился.

— Не надо мне твоих подарков.

Молчит. Смотрит.

— Она спит?

Не отвечает, зараза.

Я вздохнул, поднялся, взял кота на руки — он, гад, даже не дернулся, замурлыкал. Пошел к ее двери. Приоткрыл — бесшумно, на пару сантиметров. Просто вернуть кота. И всё.

И замер.

Она стояла спиной ко мне у зеркала в ванной, дверь в которую была открыта. Халатик. Коротенький. Шелковый, цвета топленого молока, едва прикрывает задницу. Волосы мокрые — только из душа. Напевает что-то тихо, складывает вещи в ящик комода. Не видит меня.

Плечи. Тонкие бретели халата сползают, оголяя лопатки. Талия — рукой обхватить, и останется место. Ноги — длинные, гладкие, блестят после крема.

Я сглотнул.

Она наклонилась, чтобы положить белье в нижний ящик. Халат задрался.

Запретить. Такие халаты надо запретить законом. На государственном уровне. Потому что это не одежда — это оружие массового поражения.

Она выпрямилась, потянулась — вся, как струна, и в этом движении было что-то до неприличия грациозное, кошачье. Идиотское сравнение, учитывая кота у меня под мышкой, но правда. Она двигалась как хищница, которая не знает, что за ней наблюдают. Расслабленная. Настоящая.

Я смотрел, как её пальцы перебирают шелк пижамы, расправляя складки. Как локон снова упал на щеку — и она не убрала, оставила. Как серьга качнулась, задела плечо, и она чуть склонила голову, придерживая её рукой. Боже, какая же она…

— Любуешься?

Я вздрогнул. Кот вывернулся, шлепнулся на пол и с независимым видом потопал в ванную. А Даша повернулась.

Глаза — льдинки. Лицо — маска. Халат она запахнула, но поздно. Я уже всё видел.

— Я кота принес, — сказал, чувствуя себя идиотом. Громов, мать его, который советами директоров трясет как грушами, стоит с котом в руках и оправдывается.

— Кота? — она подняла бровь. — Который сейчас дрыхнет на моем полотенце? Спасибо, герой. Могла бы и сама справиться.

Она подошла. Быстро. Прямо. Взяла кота за шкирку — тот даже не пикнул, повис тряпкой. И только тогда, когда забрала его, посмотрела на меня в упор.

Ледяным тоном. Таким, от которого у нормальных мужиков яйца сжимаются.

— Ярослав Викторович. Еще раз увижу вас у моей двери — вызываю охрану. Понятно?

— Я…

— Не понял? — она шагнула вперед, я — назад. Она — еще шаг. Я уперся спиной в стену. Даша оказалась в полуметре, кота прижимала к груди как щит, а глаза сверкали. — Ты думаешь, если я согласилась на эту авантюру, то соглашусь и на всё остальное? Ошибаешься. Я — деловой партнер. Не игрушка. Не утешение. Не женщина на ночь. Уясни.

— Я и не…

— Заткнись, — отрезала она. — И проваливай.

И захлопнула дверь.

Прямо перед моим носом.

Так, что я едва успел отшатнуться. Еще сантиметр — и расквашенный шнобель был бы обеспечен. Даже ветерок от двери прошелся по лицу.

Я стоял в коридоре. Один. Смотрел на деревянную поверхность, за которой она сейчас, наверное, прижимается спиной и пытается отдышаться.

Злость.

Вот что я почувствовал сначала. Горячую, мальчишескую злость — как тогда, в детстве, когда отец сказал, что я слабак, и я бил грушу до крови на костяшках. Как меня, Громова, послали? Как меня, который любую бабу получал с полпинка, закрыли дверью перед носом? Да я…

Потом я выдохнул.

И рассмеялся.

Тихо сначала, потом громче. Прислонился лбом к двери и засмеялся — от души, взахлеб, как ненормальный. Кот, наверное, думал, что у хозяина крыша поехала.

Она дала мне отповедь. Ледяным тоном. Сказала «заткнись». Закрыла дверь. Едва не сломала нос.

Ни одна женщина в моей жизни не смела так со мной разговаривать. Ни одна, мать ее.

И я…

Я улыбнулся в темноте коридора. Потер переносицу, куда почти прилетело.

— Дашка, — прошептал я. — Дашка…

Она не боится. Она злится. Она ставит границы. Она не ведется на статус, на деньги, на квартиру на Котельнической. Ей плевать, что я Громов. Ей важно, чтобы я не лез, куда не просят.

Уважать.

Вот что я почувствовал следом за смехом. Глубокое, острое уважение. К бабе, которая посмела послать меня. Которая не дрогнула, не заплакала, не начала кокетничать. Которая взяла кота, прижала к груди и сказала: «проваливай».

Я отошел от двери, прошел в гостиную. Сел в кресло у окна — то самое, где сидел до этого. Город уже затихал, фонари мерцали, где-то вдалеке сигналила машина.

И вдруг, посреди всей этой злости, смеха, уважения накатила…

Нежность.

Теплая, щемящая, дурацкая нежность. Которой у меня никогда не было. Которую я не умел называть, не умел выражать, не умел даже чувствовать.

Она наклонилась тогда, в ванной, и халат задрался. И я увидел край татуировки. Маленькой, на пояснице. Что-то вроде птицы или бабочки — не разглядел, но захотелось разглядеть. Ближе. Пальцами. Губами.

Я провел ладонью по лицу, сглотнул ком в горле.

— Твою мать, Громов, — прошептал я. — Ты влип.

Я встал, подошел к ее двери снова. Прислушался. Тишина. Только кот мурлычет где-то за дверью, и она, наверное, спит, свернувшись калачиком, обняв этого рыжего нахала.

Я не постучал. Не стал ломиться. Просто прижался ладонью к двери, как дурак.

— Спокойной ночи, Даша, — сказал я тихо-тихо. — Ты права. Я не буду лезть. Пока.

Добавил про себя: «Пока. А потом — посмотрим».

Отошел. Лег в своей спальне — огромной, пустой, с простынями, которые пахнут лавандой, а не корицей. Закрыл глаза.