— Вы это… серьезно? — прогудел водитель, открывая дверь и глядя на клетку, из которой доносилось утробное ворчание, похожее на звук работающего трактора.

— Более чем, — я широко улыбнулась. — Ярослав Викторович хотел видеть рядом со мной красную тряпку для Князева. Лучше Казимира с этой ролью никто не справится. Он ненавидит Руслана даже больше, чем я.

Это было чистой правдой. Кот презирал бывшего хозяина лютой ненавистью и метил его ботинки при каждом удобном случае. Идеальный компаньон для новой жизни.

Пентхаус Громова располагался на последнем этаже той самой стеклянной башни, что протыкала небо. Внутри он оказался вовсе не холодным и стерильным, как офис, а… неожиданно уютным. Огромное пространство без стен, разделенное на зоны светом и фактурами. Пол из теплого, выбеленного дуба, камин, настоящий, дровяной, возле которого лежала шкура белого медведя (надеюсь, искусственная, но кто знает этого Громова), и панорамные окна во всю стену, за которыми город казался игрушечным макетом.

— Ты притащила животное, — раздался знакомый низкий голос за моей спиной. Я вздрогнула, чуть не выронив клетку. Казимир взвыл басом. — Интересный ход. Не ожидал.

Я обернулась. Громов стоял, облокотившись плечом о бетонную колонну, отделяющую гостиную от кухни. На нем были домашние серые брюки и черная футболка, которая обтягивала грудь так, что прорисовывались даже те мышцы, о существовании которых я не подозревала у мужчин вне стен спортзала. Волосы были влажными после душа, и с кончиков срывались капли, падая на плечи.

— Это Казимир, — я поставила клетку на пол. — Он мой моральный компас и талисман. Если вы против, я уеду. Вместе с ним.

Громов медленно подошел, присел на корточки перед клеткой. Они уставились друг на друга. Огромный брутальный мужик и толстый рыжий кот с приплюснутой от природы злости мордой. Взгляд янтарных глаз Громова встретился с желтыми глазищами Казимира. Тишина звенела, как натянутая струна. Я замерла, боясь даже дышать. Казимир терпеть не мог чужих. Обычно он шипел и плевался. Но сейчас…

Кот вдруг замурлыкал. Низко, утробно, как трактор «Беларус» на холостом ходу. А потом, о боги, он перевернулся на спину, демонстрируя пушистое брюхо, и начал тереться головой о прутья клетки, глядя на Громова с выражением вселенского обожания. Предатель.

— Умный зверь, — Ярослав усмехнулся, просунул палец сквозь прутья и почесал коту подбородок. — Чувствует альфа-самца. В отличие от некоторых.

— Не обольщайтесь, — фыркнула я, хотя в душе у меня все перевернулось. Даже мой кот перешел на сторону врага. — Он просто рассчитывает на дорогой корм. Как и я, собственно.

— Вот как? — Громов выпрямился и оказался непозволительно близко. Запах его геля для душа — морской бриз и что-то терпкое, цитрусовое — ударил в нос. — И на какой же корм рассчитываешь ты, Дарья? На мишленовские рестораны? Или на что-то более… изысканное?

Он смотрел на меня сверху вниз, и я чувствовала себя кроликом перед удавом. Но вместо страха внутри закипала злость. Хватит. Хватит с меня мужиков, которые решают за меня, как мне жить.

— Я рассчитываю на четкое выполнение вами условий сделки, — я отчеканила каждое слово, отступая на шаг и упираясь спиной в прохладную стеклянную стену окна. За спиной была пропасть в сорок этажей. Впереди — пропасть по имени Ярослав. — Вы обеспечиваете мне защиту, содержание и доступ к информации. Я обеспечиваю вам присутствие и доведение Князева до нервного срыва. И точка. Никаких поползновений. Никаких «изысканных кормов». Я вам не десерт.

— Жаль, — он улыбнулся одними уголками губ, и от этой улыбки у меня ослабли колени. — А я как раз собирался предложить тебе клубничный чизкейк. У меня повар — итальянец, делает потрясающие десерты. Но раз ты на диете…

Он резко развернулся и пошел к лестнице, ведущей на второй ярус пентхауса.

— Твое крыло справа, Дарья, — бросил он через плечо. — Там спальня, ванная и гардеробная. Осваивайся. Через час у нас совещание. Надень что-нибудь деловое и прикрой этот чертов балконет, иначе я не ручаюсь за продуктивность переговоров.

Я выдохнула только тогда, когда его спина скрылась из виду. Сердце колотилось где-то в горле. Чизкейк. Он предложил мне чизкейк. А я наговорила гадостей про десерт. Дура. И кот — предатель.

В спальне меня ждал сюрприз. Огромная кровать, застеленная шелковым бельем цвета шампанского, и букет алых роз на прикроватной тумбочке. Я не люблю розы. Слишком банально. Но от этих, с бархатными лепестками и терпким ароматом, исходила какая-то дикая, необузданная энергия. Под букетом лежала записка.

«Дарья. Я не покупаю женщин. Я их завоевываю. Клубничный чизкейк ждет тебя в холодильнике. Это не поползновение. Это взятка. Я. Г.»

Я села на край кровати, сжимая в руках записку, и чувствовала, как внутри меня рушатся последние бастионы здравого смысла. Война только началась, а я уже готова была сдаться в плен. Вкусный, сладкий плен с ароматом роз и клубничного чизкейка.

Я услышал, как она вышла из своей комнаты. Шаги легкие, почти неслышные, но я всегда знал, когда она рядом. Какой-то звериный, древний инстинкт — поднимать голову, принюхиваться, поворачиваться в ее сторону.

Дарья.

Стоит в дверях гостиной, вцепившись в кота, как в спасательный круг. Наглая морда твари устроилась у нее на плече, щурится и нагло так смотрит на меня — мол, я тут главный самец, пассажир.

А она…

Я провел языком по губам, разглядывая. Время будто замедлилось. Каждый кадр — как удар под дых.

Волосы растрепаны. Не так, как у тех модельных кукол с глянца, а по-настоящему. Будто она спала, вскочила, сунула голову под кран и забыла расчесаться. Русые, с золотым отливом при этом свете. Один локон упал на щеку, выбился из общей массы. Идиотское желание — продеть в него палец, намотать, дернуть. По-мальчишески, по-дурацки. Чтобы она охнула, ударила меня по руке, послала куда подальше. И чтобы этот локон разжался, упал обратно, коснулся ее скулы.

Я сжал кулак под столом. Собрался, твою мать. Не маленький.

Она была в каком-то длинном кардигане, накинутом поверх, кажется, шелковой пижамы. Мягкий, домашний, чертовски соблазнительный вид. Никакой брони. Никакого «красного» для боя. Просто Даша. Которая только что проснулась, умылась и пошла искать, где тут кофе, потому что кот, гаденыш, наверное, разбудил в пять утра.

— Доброе утро, — сказал я, не вставая.

Она вздрогнула. Не заметила меня в кресле у окна. Я сидел в темноте, смотрел на огни города и думал о ней. Часа два уже. Мог бы спать. Не спалось.

— Вы… — она поправила кардиган, будто я мог что-то увидеть сквозь три слоя ткани. Глупая. Я все вижу сквозь любую ткань. — Вы не спите?

— Работаю.

— В три часа ночи?

— А ты почему не спишь? — я поднялся, подошел ближе. Кот дернул ухом, но не зашипел. Уже прогресс.

Она промолчала. Но я и так знал. Ей не спалось в чужой постели. В чужом доме. С чужим мужиком за стенкой, который, возможно, снился ей. Или нет. Я не экстрасенс. Но надеялся на первое.

— Кот орет, — наконец сказала она. — Голодный.

— Корм в шкафу над раковиной. Дорогой. Французский. Твой предатель оценит.

Она хмыкнула, прошла мимо меня на кухню. Я остался стоять, прислонившись плечом к колонне. И просто смотрел.

Как она ставила кота на пол. Как тот, виляя задом, попер к миске. Как она открывала шкаф, вставала на цыпочки — босая, боже, какая же она босая, с розовыми пятками и тонкими щиколотками — тянулась за пачкой корма. Кардиган распахнулся. Пижама под ним — короткая. Очень. Шелковая, с кружевом по краю, сползла с плеча.

Я замер.

Медленно, очень медленно, она потянулась — и я увидел край лопатки. Нежную линию шеи, уходящую за ворот. Родинку. Маленькую, темную, у самого позвоночника.

У меня перехватило дыхание.

— Не надо, — сказал я тихо, сам себе. — Не смотри, Громов.

Но я смотрел. Я не мог оторваться. Как наркоман от дозы.