Кот, вальяжно развалившись на моей подушке, смотрел на меня с выражением «я художник, я так вижу». В дверь постучали.

— Войдите, — буркнула я, пытаясь собрать размокшие тени пальцами.

Дверь открылась, и на пороге возник Ярослав. Свежий, как майская роза, в белоснежной рубашке и серых брюках. В руках он держал поднос с кофе и круассанами.

— Ты похожа на панду, которую забыли покормить, — констатировал он, окинув взглядом меня (в мятой пижаме с зайчиками) и моего кота (в позе султана). — Завтрак в постель. В знак примирения за вчерашнюю тяжелую артиллерию.

— Я думала, у нас война, — я подозрительно уставилась на круассаны. Они пахли божественно. — А на войне не кормят врага выпечкой.

— Это не выпечка, — он поставил поднос на кровать, и Казимир тут же потянулся носом к маслу. — Это стратегический запас. Ты мне нужна живой и вменяемой. Сегодня едем в офис к Князеву-старшему.

Я поперхнулась кофе.

— К Виктору Андреевичу? — просипела я, откашливаясь. — Ты с ума сошел? После вчерашнего? После того, что ты мне рассказал?

— Именно поэтому, — он сел в кресло напротив кровати, закинув ногу на ногу. — Я хочу, чтобы ты увидела его реакцию. Живьем. Ты должна понять, с кем мы воюем. Не с Русланом. Руслан — пыль. Пешка. А старый Князев — это ферзь. И если ты дрогнешь при встрече с ним, вся наша игра пойдет коту под хвост.

Казимир, услышав про свой хвост, недовольно дернул ухом.

— Я не дрогну, — я гордо вскинула подбородок, хотя внутри все сжалось от страха. Виктор Андреевич был единственным, кто всегда называл меня «дочкой». Кто дарил мне на восьмое марта не пошлые духи, а редкие альбомы по искусству, зная о моем образовании. Кто говорил: «Держись, Дашуля, мой оболтус когда-нибудь поумнеет». Я не хотела делать ему больно.

— Посмотрим, — хмыкнул Громов. — У тебя полчаса на сборы. Надень что-нибудь… скромное. Без разрезов до пупа. Сегодня ты — деловая женщина, а не роковая соблазнительница.

— А ты? — спросила я, откусывая круассан. Масло потекло по пальцам. — Ты готов к этой встрече? Ты ведь ждал ее двадцать лет.

Он замолчал. Улыбка сползла с его лица, оставив только жесткую линию губ.

— Я готов, — отрезал он и вышел из комнаты.

Офис Виктора Андреевича находился в старинном особняке в центре города, который он реставрировал на собственные средства. Никакого стекла и бетона. Кирпичная кладка, дубовые панели, запах старого дерева и дорогого табака. Здесь время текло иначе.

Секретарша, пожилая дама с идеальной укладкой, узнала меня и всплеснула руками.

— Дарья Андреевна! Господи, какими судьбами? Виктор Андреевич будет счастлив! Он так переживал из-за этой истории с Русланом. Проходите, он вас примет.

Я шла по знакомому коридору, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Громов шагал рядом, молчаливый и собранный, как пантера перед прыжком.

Когда мы вошли в кабинет, Виктор Андреевич стоял у окна, спиной к нам. Услышав шаги, он обернулся. Это был высокий, статный мужчина за шестьдесят, с серебристой сединой и умными, пронзительными глазами. Глазами, которые сейчас смотрели не на меня, а на Ярослава. И в них я увидела… узнавание. И страх.

— Здравствуй, Ярослав, — произнес Князев-старший глухо, и его голос дрогнул. — Долго же ты шел. Я уж думал, не придешь.

Я замерла, переводя взгляд с одного на другого. Они знали друг друга? Все было еще сложнее, чем я думала.

— Здравствуй, Виктор Андреевич, — голос Громова звучал как скрежет металла. — Как видишь, пришел. И не один. С твоей снохой. Теперь уже, правда, бывшей. И с моей деловой партнершей.

Князев перевел взгляд на меня, и я увидела в его глазах такую боль, что мне захотелось провалиться сквозь землю.

— Даша, девочка моя, — прошептал он. — Ты не должна была в это влезать. Ты — единственное светлое пятно во всей этой грязи. Уходи. Оставь нас. Это наши дела с Ярославом.

— Никуда она не уйдет, — отрезал Громов, взяв меня за локоть. — Она теперь со мной. И она будет смотреть, как я разрушаю то, что ты строил всю жизнь. По кирпичику. Как ты разрушил мою семью.

— Ты не понимаешь, мальчик, — Князев тяжело опустился в кресло, и впервые я увидела его не властным бизнесменом, а уставшим стариком. — Твой отец был моим другом. Лучшим другом. Я не хотел этого. Меня подставили. В тот контракт меня втянули партнеры. Когда я понял, что произошло, было поздно. Я пытался помочь твоей матери. Анонимно. Переводил деньги. Но она возвращала их обратно.

— Врешь! — рявкнул Громов, и я вздрогнула от ярости в его голосе. — Ты разрушил всё! Отец умер, брат не родился, мать до конца жизни работала на трех работах, чтобы меня прокормить!

— Я знаю, — Князев закрыл лицо руками. — Знаю. И я жил с этим всю жизнь. Я вырастил сына, но он вырос никчемным подонком. Это мое проклятие. Я думал, что Даша его исправит. Но… не вышло. И теперь ты пришел, чтобы забрать последнее. Бизнес, который я строил, чтобы хоть как-то искупить свою вину перед твоим отцом.

В кабинете повисла гнетущая тишина. Я стояла ни жива ни мертва. Две судьбы, два мужчины, и я — между ними, как заложница.

— Я хочу знать правду, — голос Громова стал тихим, почти шипящим. — Всю правду. И если ты соврешь хоть в одном слове, я сотру твою фамилию с лица земли.

— Я расскажу, — кивнул старик. — Но девочка пусть выйдет. Это не для ее ушей.

Я посмотрела на Громова. Он медлил. Потом кивнул, отпуская мой локоть.

— Жди в приемной, — приказал он мне. — Я выйду через полчаса.

Я вышла на ватных ногах. В приемной пахло кофе и старостью. Я села на кожаный диван и уставилась в одну точку. Что я здесь делаю? Кто я в этой истории? Пешка? Трофей? Или что-то большее?

Через полчаса дверь кабинета открылась. Вышел Громов. Его лицо было бледным, а глаза — красными. Он прошел мимо меня, не сказав ни слова, и направился к выходу. Я вскочила и побежала за ним.

— Ярослав! — окликнула я его уже на улице. — Что там было? Что он сказал?

Он остановился, резко развернулся и схватил меня за плечи. Его пальцы впились в мою кожу через тонкую ткань блузки.

— Он сказал правду, — выдохнул он мне в лицо. — Ублюдочную, мерзкую правду, которая переворачивает все с ног на голову. Он не виноват в смерти отца. Виноваты другие. Но он знал, кто виноват, и молчал. Двадцать лет молчал, потому что боялся за свою шкуру. И теперь, Дарья, я не знаю, что мне делать. Моя месть рассыпается, как песок сквозь пальцы.

Я смотрела в его глаза и видела там не хищника. Видела потерянного мальчика, у которого только что отобрали смысл жизни.

— Я с тобой, — прошептала я, обхватывая его лицо ладонями. — Слышишь? Я с тобой. Не из-за сделки. Не из-за мести. Просто… с тобой.

Он вздрогнул, как от удара. А потом резко притянул меня к себе и поцеловал. Жадно, больно, отчаянно. Прямо посреди улицы, под моросящим дождем. И в этом поцелуе не было ни игры, ни расчета. Только голая, обнаженная потребность в ком-то живом и теплом.

Остаток дня прошел как в тумане. Мы вернулись в пентхаус, и Громов заперся в своем кабинете, не проронив ни слова. Я бродила по огромной гостиной, как неприкаянный дух, пиная шкуру белого медведя и размышляя о превратностях судьбы.

Казимир, чувствуя мое настроение, терся о ноги и требовал еды. Я насыпала ему корм премиум-класса (Громов заказал целую гору, прочитав где-то, что персы склонны к мочекаменной болезни), и кот, утробно урча, принялся за трапезу. Хоть у кого-то жизнь налаживалась.

Ближе к вечеру я не выдержала. Надела его халат, висевший в ванной (огромный, махровый, пахнущий им), и пошла на штурм кабинета. Дверь оказалась незаперта.

Ярослав сидел в полумраке, перед включенным ноутбуком. На экране мелькали какие-то сканы старых документов, писем. На столе стояла почти пустая бутылка виски и один стакан.

— Пришла добить? — хрипло спросил он, не поднимая головы.

— Пришла спасать, — я села на подлокотник его кресла. — Рассказывай. Что ты узнал? Что за «другие люди»?