— То есть развод запущен? — спросила я хрипло. — И что теперь? Я прихожу сюда каждый день и подписываю бумажки?

— Все гораздо интереснее, — Громов откинулся на спинку кресла, прищурившись. — По условиям брачного договора, который вы, не глядя, подмахнули одиннадцать лет назад, до момента вашего повторного замужества вы являетесь, цитирую, «материально ответственным лицом с правом совещательного голоса при управлении активами компании». Проще говоря, вы теперь — моя тень. Вы будете присутствовать на всех ключевых совещаниях. Вы будете в курсе всех сделок. И вы будете иметь право вето на любое мое решение, если докажете, что оно направлено на умышленное уничтожение активов, принадлежавших вашему мужу.

У меня пересохло во рту. Право вето. У меня. У искусствоведа, которая путает карбюратор с карданом.

— Вы с ума сошли, — прошептала я. — Зачем вам это? Зачем вам обуза в виде меня?

— Обуза? — он вдруг подался вперед, и расстояние между нами сократилось до неприличного. — Вы, Дарья Андреевна, не обуза. Вы — красная тряпка для быка по имени Князев. Он будет беситься каждый раз, когда увидит вас рядом со мной. Он будет совершать ошибки. А я буду их использовать. Это во-первых. А во-вторых…

Он замолчал, и в его янтарных глазах заплясали черти. Те самые, которые сулят большие неприятности и дикое удовольствие одновременно.

— Что во-вторых? — не выдержала я.

— Во-вторых, я терпеть не могу скуку. А вы, Дарья, обещаете быть чертовски интересным развлечением. Вы не умеете врать, но умеете устраивать скандалы. Вы не умеете вести бизнес, но умеете доводить мужчин до белого каления. Я научу вас первому, а вы будете радовать меня вторым.

— Я вам не игрушка, — вспыхнула я, вскакивая с кресла.

— Конечно, нет, — он даже не шелохнулся. — Игрушки ломаются. А вы — крепкий орешек. Я это понял еще вчера, когда вы стояли в пледе и смотрели на меня, как на врага народа. Итак, у вас есть выбор. Первый: вы отказываетесь от сделки, получаете жалкие отступные от Руслана, возвращаетесь в свою пустую квартиру и до конца жизни жалеете, что не отомстили. Второй: вы принимаете мои правила игры. Переезжаете в предоставленный мной пентхаус (для соблюдения условий договора, разумеется), ходите со мной на приемы, изображая мою новую деловую партнершу, и помогаете мне разорить вашего бывшего в пух и прах.

— Переехать? К вам⁈ — я чуть не поперхнулась воздухом. — Это исключено.

— Это условие, — отрезал он. — Руслан должен видеть нас вместе. Каждый день. И чем ближе, тем лучше. Пентхаус огромный, у вас будет отдельное крыло. Я не претендую на вашу… хм… благосклонность вне стен офиса. Мне нужен союзник, а не любовница.

Он врал. Я видела это по его глазам. Он хотел не только союзника. Но и любовницу тоже. И от этого осознания у меня под ложечкой засосало, а щеки предательски залил румянец.

— Я подумаю, — выдавила я, хватаясь за сумочку, как за спасательный круг.

— Думайте до завтра, — кивнул он, поднимаясь. — Завтра в девять утра я пришлю машину к вашему дому. С вещами. Если вас не будет, я сочту это отказом.

Он обошел стол и встал совсем близко. Слишком близко. Я чувствовала жар его тела, запах дорогого парфюма и что-то еще — запах власти, опасности и дикой, необузданной силы.

— И еще, Дарья Андреевна, — его голос упал до шепота, когда он наклонился к моему уху. — Когда войдете в роль, не забудьте купить нормальный лифчик. А то этот ваш «пуш-ап» с кружевами сбивает меня с делового настроя. Я видел отчет камер в подъезде. Вы вчера были без него, и это зрелище, скажу я вам, стоило тех двадцати процентов акций.

Я замерла, не в силах вдохнуть. Он видел. Записи камер. Боже, какой позор. И какой же он… наглый, беспринципный, потрясающий мерзавец.

— Вы… Вы… — задохнулась я от возмущения и какого-то странного, щекотного восторга.

— Я — ваш новый босс, — закончил он за меня и, легонько подтолкнув в спину, открыл дверь кабинета. — До завтра, Дарья.

Я вылетела из приемной, как ошпаренная кошка. В ушах стучала кровь. В голове крутилась только одна мысль: он ненормальный. Он абсолютно, клинически ненормальный. И я, кажется, тоже, потому что вместо того, чтобы бежать от этого психопата без оглядки, я уже прикидывала, какое белье надеть завтра, чтобы стереть с его каменного лица эту самодовольную ухмылку. И пусть он думает, что купил меня вместе с акциями. Я ему покажу, кто тут тень, а кто дрессировщик. Развод без правил объявляется открытым.

Я дал ей сутки.

Глупо. Я никогда не даю людям сутки. Я даю минуту на размышления и три секунды на исполнение. Но ей я дал сутки. Потому что самому нужно было время проветрить башку от ее запаха.

Она ушла. Хлопнула дверью моего кабинета так, что секретарша подпрыгнула. А я остался сидеть и смотреть на пустое кресло, где она только что сидела, закинув ногу на ногу. Кожа кресла еще хранила тепло ее тела. Я провел по ней ладонью — глупо, по-идиотски, как мальчишка, который дорвался до первой юбки.

Да что ж такое?

Я встал, подошел к окну, уперся лбом в холодное стекло. Город внизу жил своей жизнью. Люди куда-то бежали, машины ползли в пробках, над крышами висела серая пелена облаков. И посреди всего этого — она. Дарья. Которая сейчас, наверное, едет домой, сжимая в руке мою визитку, и думает, соглашаться или нет.

Согласится.

Куда она денется? Она — воин. Я таких за версту чую. Тихие, уютные женщины не выходят к незнакомым мужикам в одном пледе с горящими глазами. Тихие, уютные женщины не отправляют свекру скриншоты любовницы. Тихие, уютные женщины не смотрят на мужчину так, будто хотят его сожрать. Или быть сожранными.

А она смотрела.

Я видел этот взгляд. Когда она вошла в кабинет — вся в красном, как пожарная машина, как вызов, как пощечина. Пальто распахнуто, платье обтягивает каждый изгиб, а под платьем — кружево. Я заметил. Я всегда замечаю такие вещи. Не потому что я озабоченный кобель, а потому что детали решают всё. А деталь в виде кружевного бюстгальтера, который едва сдерживал ее грудь, решала сейчас слишком многое.

Черт.

Я отошел от окна, прошелся по кабинету. Взял со стола тяжелую бронзовую печать — пресс-папье, подарок от китайских партнеров. Покрутил в пальцах. Положил. Не помогло.

Перед глазами стояла она.

Как она села. Нога на ногу. Медленно, со вкусом, зная, что делает. Юбка чуть задралась, открывая колено. Гладкое, круглое, без единого изъяна. И моя ладонь вдруг вспомнила, как это — скользить по шелковой коже. От щиколотки вверх. Через икру. Вокруг коленки. Дальше — выше, туда, где бедро становится горячим и мягким, где кожа — не шелк уже, а атлас, нагретый солнцем. Чувствительный, черт возьми. Каждый миллиметр живой, горячий, дрожащий.

Выше. Чтобы Даша покрылась мурашками, вспыхнула, позволив пунцовым яблочкам расцвести на шеках. Чтобы дыхание сбилось

Я сглотнул. Горло пересохло, будто километр по пустыне бежал.

Выше — там, где уже не кожа, а запретная зона. Где кружево — эта ее слабость, которую она даже не пытается скрыть. Боже, какое кружево? Черное? Белое? А может, красное, под цвет платья? И зачем я об этом думаю? Зачем?

Да что же это за баба такая, господи?

Я не религиозный. В бога не верю. Но в этот момент я готов был молиться, чтобы она согласилась. И проклинать все на свете, потому что если она согласится, я не смогу держать дистанцию. Я это знаю. Я себя знаю. Я — человек, который берет то, что хочет. А я хочу ее. Не как деловую партнершу. Не как ключ к бизнесу Князева.

Как женщину.

Чтобы усадить на этот гребаный стол. Разбросать все бумаги к чертям собачьим. Встать между ее коленей — широко, властно, не оставляя пространства для сомнений. Взяться за подбородок, задрать ее лицо к себе и поцеловать. Не нежно, нет. Так, чтобы она застонала. Чтобы выгнулась дугой, вцепилась ногтями мне в плечи. Чтобы прижалась всей собой — этой своей грудью в пуш-апе, которая не дает мне покоя уже вторые сутки. Чтобы кружево зашуршало под моими пальцами. Чтобы я почувствовал ее дыхание у себя на губах. Чтобы она стала покорной тигрицей, что ластится к самому сильному самцу, но готова выпустить когти в любой момент — и располосовать его к чертям собачьим на мочалку.