— Думаю, да, — он не отвел взгляда. — Ты кайфуешь от этого, Дарья. Просто боишься себе в этом признаться. Ты одиннадцать лет была примерной девочкой, а теперь тебе дали в руки гранату без чеки. И тебе нравится смотреть, как разлетаются осколки. Это нормально. Это по-человечески.

— Ты говоришь так, будто знаешь меня сто лет, — прошептала я, отводя взгляд.

— Я знаю людей, — он пожал плечами. — Это мой бизнес. И ты, Дарья, не такая сложная загадка, как тебе кажется. Ты хочешь быть нужной. Не удобной, как для Князева, а именно нужной. Чтобы тебя замечали. Чтобы твое мнение имело вес. И я тебе это даю. За это ты и держишься за нашу сделку.

Я молчала, уставившись в свой бокал. Он был прав, черт возьми. Абсолютно, стопроцентно прав. И от этого было горько.

— А ты? — спросила я, поднимая глаза. — Чего хочешь ты? Зачем тебе эта возня с Князевым? Ты мог бы сожрать его бизнес, не вставая с дивана. У тебя ресурсов — как у небольшой страны. Зачем тебе я?

В комнате повисла тишина. Где-то в недрах пентхауса грохотал своим урчанием Казимир. Громов смотрел на меня долго, изучающе. А потом вдруг встал, подошел к панорамному окну и уставился на ночной город, рассыпанный внизу миллиардами огней.

— Ты права, — произнес он глухо, и его голос изменился. Исчезла привычная сталь и насмешка. Появилось что-то темное, тягучее. — Я мог бы сожрать его, не вставая с дивана. Но он мне неинтересен. Мне интересен его отец. Виктор Андреевич Князев.

Я вздрогнула. Виктор Андреевич. Мой свекор. Единственный человек в той семье, кто относился ко мне с искренним теплом.

— При чем здесь он? — мой голос дрогнул.

— Двадцать лет назад, — Громов не оборачивался, его спина, обтянутая тонкой тканью рубашки, казалась каменной стеной, — Виктор Андреевич Князев, тогда еще начинающий делец, «кинул» на крупный контракт одну семейную пару. Владельцев небольшого завода по производству автозапчастей. Он подделал документы, подкупил судью, и завод ушел с молотка за бесценок. Владелец завода не пережил банкротства. Сердце. А его жена, беременная вторым ребенком, осталась одна. С долгами и с клеймом жены банкрота.

Я зажала рот рукой. Холодок пробежал по спине.

— Этой женщиной была моя мать, — закончил он и повернулся ко мне. Его глаза сейчас были не янтарными, а черными, как бездна. — А нерожденным ребенком — мой младший брат. У матери случился выкидыш на фоне стресса. Князев убил моего отца и моего брата. И все эти годы я ждал.

— Ждал чего? — выдохнула я.

— Когда его сын, — он кивнул куда-то в сторону, где, по моим представлениям, находился особняк Князевых, — вырастет и станет таким же ничтожеством. Чтобы старик увидел, как рушится дело всей его жизни. Не просто потерял деньги. А потерял всё. Сына, репутацию, наследника. И ты, Дарья, — он медленно пошел ко мне, и каждый его шаг отдавался у меня в висках, — ты — финальный аккорд. Ты была его снохой. Единственной, кого он любил. И теперь ты со мной. Против него.

Он остановился прямо передо мной, нависая скалой. Я задрала голову, пытаясь разглядеть в его лице хоть что-то, кроме холода. Но там была только решимость.

— Поэтому я и не лезу к тебе в трусы, Дарья, — закончил он почти шепотом. — Потому что я не хочу, чтобы это было просто сделкой. Когда ты придешь ко мне сама, без оглядки на контракт, на месть, на бывшего мужа… Тогда это будет по-настоящему. А до тех пор — у нас война. И ты в ней — мое главное орудие. Прости.

Он резко развернулся и ушел в свое крыло, оставив меня одну. С бокалом виски, с голыми ногами и с дырой в груди размером с эту чертову стеклянную башню. Я смотрела ему вслед и чувствовала, как по щекам текут слезы. Я не знала, кого мне жаль больше. Себя, которую снова использовали? Или его, мальчика, который вырос с этой болью и превратился в безжалостного хищника? Или Виктора Андреевича, который завтра узнает, что его невестка спит с врагом?

Война. Он сказал — война. Но, кажется, я уже проиграла первый бой. Потому что вместо ненависти я чувствовала только острое, почти невыносимое желание обнять этого каменного истукана и сказать, что он не один.

Я ушел.

Просто развернулся и ушел, потому что если бы я остался еще на секунду — я бы ее трахнул. Прямо там, на этом диване. Прямо в этом платье, которое я выбрал для нее, чтобы весь город смотрел и завидовал. Чтобы Князев сдох от бешенства.

И она бы не отказалась.

Я видел ее глаза, когда рассказывал про отца. Про мать. Про брата, который так и не родился. Она смотрела не с жалостью — с болью. Своей. Чужой. Она впитывает чужую боль как губка, эта женщина. И от этого ее хочется защитить. И разорвать на части одновременно.

Я зашел в свою спальню, закрыл дверь и прислонился лбом к холодной стене.

В штанах пульсировало так, что я мог бы забивать гвозди.

— Успокойся, — сказал я себе. — Успокойся, мать твою.

Не помогло.

Я прошел в ванную, встал под ледяной душ. Стоял, сжимая кулаки, пока вода не перестала казаться холодной. Пока кожа не пошла мурашками. Пока член не унялся.

Не унялся.

Потому что дело было не в члене.

Я выключил воду, насухо вытерся, натянул спортивные штаны. Вышел в спальню, сел на край кровати.

И перед глазами — она.

На приеме.

Я смотрел на нее весь вечер. Не мог оторваться. Она была как гребаный Йеллоустоун — рванувший на полную. Я думал, что знаю, что такое вулкан. Я объездил полмира, видел извержения. Но такого, чтобы баба в зеленом платье с голой спиной взорвала мое нутро к чертовой матери — никогда.

Она вышла из комнаты, и у меня отвалилась челюсть. Я, Громов, которого бабы раздевают глазами на каждом приеме, стоял и хлопал ртом, как выброшенная на берег рыба.

Платье. Изумрудное. Шелк. Текло по ней как вода, облепало каждый изгиб. Спина голая — вся, до самой задницы. И разрез. Господи, этот разрез. Когда она шла, я видел ее бедро. Гладкое, круглое, без единой складочки. И нога — длинная, от уха. Я представил, как провожу по этой ноге ладонью, от щиколотки вверх, сжимаю, притягиваю к себе…

— У тебя слюна течет, Ярослав Викторович, — сказала она тогда, и в глазах — смех.

— У тебя трусов нет, Дарья Андреевна, — ответил я.

— Я знаю, — она улыбнулась. Бесстыже. Дерзко. Как будто дразнила.

И я понял — она дразнит. Нарочно. Потому что хочет, чтобы я сорвался. Хочет посмотреть, что будет. Играет с огнем, маленькая дура. Не знает, что я сам — этот огонь.

Я прошел в гостиную. Свет не включал. Подошел к окну, уставился на ночной город.

В голове — она.

Как стояла в дверях, когда я уходил. С бокалом в руке, с голыми ногами, с заплаканными глазами. Я сделал ей больно. Рассказал правду. Не всю — часть. Достаточную, чтобы она поняла: я не рыцарь на белом коне. Я мститель. И она — просто оружие.

Она смотрела на меня, и в ее глазах была не ненависть. Не страх. Понимание. Она поняла, почему я такой. Она увидела во мне того мальчишку, который потерял всё. И это было хуже, чем если бы она плюнула мне в лицо.

— Ты спишь? — голос. Из коридора.

Я резко обернулся.

Она стояла в дверях гостиной. В том же шелковом халате, цвета топленого молока. Босиком. Волосы распущены, падают на плечи. Глаза красные — плакала.

— Не сплю, — сказал я хрипло. — Заходи.

Она вошла. Медленно. Остановилась в метре от меня, скрестила руки на груди.

— Я подумала, — начала она тихо. — О том, что ты рассказал.

— И что? — я не двигался. Боялся, что если сделаю шаг — снесу все барьеры.

— Я хочу знать всё. Не часть. Всё. Как ты жил. Как выжил. Как стал тем, кем стал.

— Зачем тебе?

— Затем, — она подняла на меня глаза. В них не было жалости. Было что-то другое. Требование. — Я не могу быть просто оружием, Ярослав. Я не железка. Я живой человек. И если я иду в бой с тобой — я должна знать, за что мы воюем. До конца.

— Мы не воюем. Это моя война.

— А я — твой солдат, — она шагнула ближе. Запах. Корица. И под ним — что-то сладкое, пряное. Ее. — Солдаты имеют право знать, за кого они убивают.