— Ого! — выдыхает Тёмыч. — Какие далекоидущие планы. Я в деле.

Он хлопает меня по плечу, и мы торопимся, чтобы наша добыча не улизнула с горизонта.

Мы выходим на улицу. Погода и правда испортилась: моросит мелкий дождь, ветер швыряет капли в лицо. Я нарочито драматично натягиваю капюшон.

— Видишь? — говорю. — Если бы ты поехала с нами, уже сидела бы в тепле.

— Зато я дышу свежим воздухом, — парирует она. — И слушаю твои сомнительные шутки.

— Сомнительные? — делаю вид, что оскорблен. — Да мои шутки — это национальное достояние. Вот, слушай: почему мажоры не любят математику? Потому что они привыкли все делить не на два, а на «папиных денег хватит».

Ника на секунду замирает, потом фыркает. Почти улыбка. Но не совсем.

— Слабовато, — говорит. — Это даже не шутка, а диагноз.

— Ладно, вторая попытка, — не сдаюсь я. — Почему поэты и программисты похожи? Потому что оба пишут код, который никто не понимает, кроме них самих.

На этот раз она все-таки улыбается коротко, но явно.

— Ну хорошо, — признает она. — Одна улыбка засчитана. Но это не значит, что я пойду с тобой на свидание.

— Эй, пари было — заставить улыбнуться. А не согласиться на свидание, — подмигиваю я. — Так что я выиграл.

— Ты жулик, — качает головой она, но в глазах уже нет прежней колючести. — И вообще, ты специально выбрал место, где холодно и мокро, чтобы я сдалась?

— Я стратег, — гордо заявляю. — А стратеги не признаются в своих хитростях.

Мы идем дальше, и я искренне завидую Тёмычу, который медленно едет за нами в моей машине, греясь и слушая музыку.

— Слышь, стратег, — Ника резко поворачивается ко мне и смотрит прямо в глаза. — Чего ты привязался? Зачем я тебе?

Я не сразу нахожусь, что ответить, потому что я совершенно не ожидал, что наш разговор свернет в неприятное для меня русло.

— А может, я влюбился? — пытаюсь перевести наш разговор в шутку.

— Ой, брось, — отмахивается она и продолжает идти по улице, совершенно не обращая внимания на дождь. — Поприкалываться захотелось за чужой счет? У тебя же ВСЕ за чужой счет. Яхта, тачка, тусовки — это же все за папин счет. Развлечения за счет таких дурочек как я.

— Ты думаешь, будто все богатые монстры? — отвечаю и вдруг понимаю, что меня это задевает. — Думаешь, если у человека есть деньги, он не может быть нормальным?

— Я думаю, что если у человека есть ТОЛЬКО деньги, то он пустой.

Замолкаем. Ловлю себя на мысли, что впервые за долгое время слушаю кого-то не из вежливости, а потому что мне действительно интересно.

— А ты смелая, — говорю тихо. — Такого мне никто никогда не говорил. Обычно все либо лижут пятки, либо молчат в тряпочку.

— Ну и каково это — услышать правду? — слышу, как дрогнул ее голос, но Ника не останавливается. — Неприятно?

— Неприятно, — честно отвечаю. — Но… жутко интересно.

— Вот я и пришла, — мы останавливаемся возле невзрачного серого дома с облупившимися стенами и деревянными рамами.

— Ты здесь живешь? — я с интересом рассматриваю окружающий пейзаж, который навевает уныние.

— Нет. Просто в гости пришла.

Девушка разворачивается и идет к подъезду.

— А прощальный поцелуй? — кричу я ей вслед.

Ника неопределенно машет мне рукой, даже не оборачиваясь.

— Но свидание ты мне проспорила!

Возвращаюсь к машине. Артём сидит за рулем и листает что-то в телефоне.

— Наконец-то, — бурчит он, заводя машину. — Я уж думал, что вы никогда не расстанетесь. Игорян, и охота тебе возиться с этой… девушкой plus-size?

Я с удовольствием отмечаю, что Тёмыч внял моему предупреждению.

— Трахнул бы по-быстрому и все дела. Какого черта круги вокруг нее нарезать и исполнять танцы с бубнами?

— Тебе не понять, — вздыхаю я. — Она для меня дичь, которую надо выследить, прикормить, а потом сожрать. А я хищник в этой игре.

— Трындец, — машет головой Артём. — Как все запущено. Это поэтесса тебя заразила? Какие-то хищники, дичь… Дурдом, и только.

— Ладно, поехали домой. Я промок до трусов. Не хочу заболеть в разгар охоты.

— Так она тебе улыбнулась или нет? — друг заинтересованно косится на меня.

— Улыбнулась, — киваю. — Но на свидание не согласилась.

— То есть ты проиграл?

— Нет, — улыбаюсь. — Я выиграл кое-что получше. Я ее прикормил.

— Ну, точно дурдом, — он крутит пальцем у виска, глядя на дорогу. — Только мне кажется, что ты влюбился.

— Замолкни, — зло бурчу я, боясь, что друг в этот раз окажется прав.

Вечером, лежа на диване и глядя в потолок, я понимаю: впервые за долгое время я думаю не о себе, не о тусовках, не о том, что скажут друзья. Я думаю о девушке с блокнотом, которая не боится говорить правду.

Ника

Я захожу в подъезд и мысленно благодарю судьбу за то, что Игорь не поперся провожать меня до квартиры. А то пришлось бы краснеть за облупившиеся стены, за деревянные рамы, которые скрипят даже от легкого сквозняка, будто жалуются на свою горькую участь. Да и запах тут соответствующий: сырость, краска, а из квартиры на первом этаже нестерпимо пахнет кошечками. Пахнет так сильно, что хочется зажать нос и бежать обратно на улицу.

Лифт, как всегда, не работает. Поднимаюсь на четвертый этаж, считая про себя ступеньки. Сто двадцать три. Этот подсчет я веду с тех самых пор, как научилась считать до ста, то есть еще с садиковских времен. Это мой маленький ритуал: пока считаю, могу отогнать мысли о том, что ждет меня за дверью. Раз — вдох, два — выдох, три — не думай о худшем, четыре…

Дверь открываю тихо, почти бесшумно, но это не прокатывает. В прихожей уже стоит отец в растянутой майке, с бутылкой пива в руке. Глаза мутные, лицо красное, на щеке след от подушки: видимо, дремал перед телевизором.

— О, — хрипло произносит он, разглядывая меня с ног до головы так, будто я какое-то непонятное насекомое. — Вернулась наша поэтесса. Небось опять со своими стишками носилась? Или с каким-нибудь очкариком за углом зажималась?

Молчу. Прохожу мимо, стараясь не задеть его плечом. Но он резко хватает меня за локоть и больно сжимает пальцы.

— Я с тобой разговариваю, — шипит, и я буквально задыхаюсь от запаха перегара. — Ты что, оглохла? Или слишком важная стала, чтобы отцу не отвечать?

— Пап, я просто устала, — выдавливаю из себя, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Можно я пройду?

— Устала она! — он громко хохочет, и звук этот отдается у меня в висках. — Отчего ты устала? Сидишь там, строчишь свои каракули, а надо бы спортом заняться. Глядишь, и парни бы на тебя смотрели. А то ходишь, как шкаф на ножках.

Внутри все сжимается. Эти слова бередят старые раны, которые только начали заживать. Я знаю их наизусть. Они врезались в память, как древние письмена на камне: «Слишком толстая», «никому такая не нужна», «в кого ты такая уродилась». В горле встает ком, и я чувствую, как к глазам подступают слезы. Но я не позволю им пролиться. Не здесь. Не перед ним.

— Пап, хватит, — все-таки голос начинает предательски дрожать, но я стараюсь говорить твердо. — Я не хочу это слушать.

— Что? — он резко дергает меня к себе, и я едва не теряю равновесие. — Ты еще мне указывать будешь? Да кто ты такая, чтобы со мной так разговаривать?

Из кухни выходит мама. Стоит в дверном проеме, вытирая руки о фартук. Лицо усталое, глаза опущены.

— Олег, — тихо говорит она, и голос ее звучит едва слышно. — Может, не надо? Она же устала… еще и промокла под дождем.

— А ты еще заступись! — отец оборачивается к ней, и его лицо искажается от злости. — Всегда ты ее покрываешь! Да она же ни на что не годится! Ни нормальной работы, ни парня нормального. Да и учится непонятно на кого. Только и умеет, что по кафешкам шляться да стишки свои писать!

— Я хотя бы что-то делаю, — срывается с моих губ, и слова вылетают сами собой. — А ты только пьешь и орешь!

— Что ты сказала? — отец замахивается, и я замираю, ожидая удара.