Он рычал, его клыки блестели в нескольких дюймах от моего лица, горячее дыхание обжигало кожу. Но в его глазах мелькнула тень сомнения, словно он пытался вспомнить, кто я. Его тело дрожало — не от ярости, а от чего-то ещё. Я заметила пятна на его шерсти, блестящие в лунном свете. Кровь. Он был ранен, тяжело ранен.

— Даррен, пожалуйста, — прошептала я, стараясь держать голос ровным, несмотря на страх. — Я не причиню тебе вреда. Позволь мне помочь.

Ещё секунда — и его клыки могли сомкнуться на моём горле. Я чувствовала, как его лапы напряглись, готовые нанести удар. Но тут дверь дома с грохотом распахнулась, и звонкий голос разрезал ночь.

— Даррен! Даррен, ты жив! — Люсин выбежала из дома, её босые ноги шлёпали по земле, а ночная рубашка развевалась, как белый парус.

Волк замер. Его рык оборвался, и он повернул голову к девочке. Люсин бросилась к нему с радостным визгом, её руки обвились вокруг его шеи, не обращая внимания на кровь, пачкающую её одежду. Даррен тут же ослабил хватку, его лапы соскользнули с моих плеч, и я смогла сделать вдох.

— Люсин… — выдохнула я, поднимаясь на колени, всё ещё дрожа.

Она прижималась к волку, её лицо уткнулось в его шерсть, а голос дрожал от слёз и радости.

— Даррен, это Эйлин, — сказала она, поднимая на него глаза. — Она хорошая. Она заботилась обо мне. Пожалуйста, не злись.

Волк снова повернулся ко мне, его глаза сузились, и он издал низкий рык, но уже не такой угрожающий. Я медленно поднялась, стараясь не делать резких движений.

— Даррен, ты ранен, — сказала я, указывая на тёмные пятна на его боку. — Позволь мне помочь. Я могу обработать твои раны.

Он смотрел на меня, его взгляд был полон недоверия, но Люсин снова заговорила, её голос был мягким, умоляющим:

— Даррен, пожалуйста. Эйлин спасла меня. Она вылечила меня. Ты можешь ей доверять.

Я шагнула к двери, открыла вход пошире и отступила, приглашая волка войти.

— Идём, — сказала я тихо. — Здесь безопасно.

Даррен колебался, его уши подрагивали, а глаза всё ещё горели подозрением. Но Люсин мягко потянув к дому.

— Пойдём, Даррен, — прошептала она. — Всё будет хорошо.

Он сделал шаг, затем ещё один, его лапы тяжело ступали по земле. Но едва он переступил порог, его тело пошатнулось. Кровь, стекающая по его боку, оставляла тёмные пятна на полу. Прежде чем я успела подхватить его, он рухнул, его огромное тело с глухим стуком упало на половицы.

— Нет, Даррен! Нет! — закричала Люсин, бросаясь к нему. — Не умирай! Пожалуйста, не умирай!

Даррен лежал без сознания на полу, его огромное волчье тело, покрытое кровью, оставалось неподвижным и не реагировало на наши попытки привести его в чувства. Люсин всхлипывала, зарываясь руками густую шерсть, умоляла волка услышать её, но всё было тщетно.

Вдруг его тело начало меняться. Шерсть исчезала, растворялась в блеклой дымке, обнажая кожу, мышцы напрягались и расслаблялись, кости, казалось, перетекали под кожей, принимая человеческую форму. Я замерла, не в силах отвести взгляд.

Через несколько секунд перед нами лежал мужчина — высокий, мускулистый, с чёрными волнистыми волосами, рассыпавшимися по плечам. Колкая чёрная щетина покрывала его подбородок, а лицо, несмотря на бледность и следы боли, было поразительно красивым — резкие черты, высокие скулы, тёмные брови, будто вычерченные углём. Ему было около тридцати, и даже в таком состоянии он излучал силу, которая заставляла сердце биться быстрее.

— Даррен! — Люсин снова бросилась к нему. — Эйлин, сделай что-нибудь! Он… он умирает!

Я стряхнула оцепенение. Сердце сжалось от ужаса, но я не могла позволить себе паниковать. Не сейчас. Не когда Люсин смотрела на меня с такой надеждой, а Даррен балансировал на грани жизни и смерти.

— Люсин, помоги мне, — сказала я. — Мы отнесём его на кровать. Вместе.

Она кивнула, её глаза блестели от слёз, но она тут же подхватила Даррена за руку, пытаясь приподнять его. Я взяла его под плечи, чувствуя, как его тело, тяжёлое и горячее, почти выскальзывает из моих рук. Кровь, всё ещё сочащаяся из глубоких ран на его боку и груди, пачкала мои ладони. Мы с Люсин, спотыкаясь, дотащили его до кровати — той самой, где я спала. Половицы скрипели под нашим весом, а мои руки дрожали от напряжения. Мы уложили его, и я тут же опустилась на колени рядом, осматривая раны.

Они были ужасными. Глубокие порезы, рваные края, кровь, смешанная с грязью и пылью. Его грудь едва поднималась, дыхание было слабым, прерывистым — Эйру уже звала его к себе. Я сглотнула, чувствуя, как паника подступает к горлу, но заставила себя сосредоточиться.

— Люсин, принеси воды и чистые тряпки, — сказала я, не отрывая взгляда от Даррена. — И травы, все, что есть. Быстро.

Она кивнула и бросилась к полке, где хранились наши запасы. Я коснулась шеи Даррена, пытаясь найти пульс. Он был слабым, почти неощутимым. Мои пальцы невольно скользнули к медальону на моей груди — он был тёплым, но не таким горячим, как тогда, когда я исцеляла Люсин. Шёпот в голове, тот самый, что вёл меня раньше, был едва слышен, как будто бы что-то мешало ему.

— Пожалуйста, — прошептала я, не зная, к кому обращаюсь — к Эйру, к медальону, к самой себе. — Не забирай его.

Люсин вернулась с миской воды и тряпками, её руки дрожали, когда она поставила всё рядом. Я смочила ткань и начала осторожно промывать раны, очищая их от грязи. Кровь продолжала течь, и каждый раз, когда я касалась его кожи, Даррен слабо вздрагивал, хотя глаза оставались закрытыми. Я взяла травы и принялась растирать их в миске, как делала для Люсин.

Закрыла глаза, позволяя шёпоту в голове усилиться. Слова пришли сами, как всегда, древние и певучие, словно выныривали из глубин памяти, не моей, но всё же моей.

— Tonn na mara, leigheas le d’fhuil… — прошептала я. (Тонн на ма́ра, ле́й-ас ле д’у́йл) Волна моря, исцели своей кровью…

Я нанесла пасту из трав на его раны, мягко втирая её в кожу. Мои пальцы двигались, рисуя узоры. Медальон на груди начал нагреваться сильнее. Я чувствовала, как сила течёт через меня, но она была слабой, словно что-то сопротивлялось. Даррен не отзывался. Его дыхание становилось всё тише, а кожа — холоднее.

— Нет, — прошептала я, сжимая медальон. — Ты не уйдёшь. Я не позволю.

Люсин сидела рядом, её глаза были полны слёз. Она не говорила, но я чувствовала её страх, её надежду, её веру в меня. Я не могла её подвести.

Снова закрыла глаза, пытаясь уловить шёпот. Он был где-то там, на грани сознания, но ускользал, как ветер. Я сжала медальон со всей силой, чувствуя, как он обжигает кожу, и вдруг новые слова вспыхнули в моей голове, яркие, как звёзды в ночном небе.

— Anáil na talún, coinnigh an saol… — выдохнула я. (Ана́йл на та́лун, ко́йнигь ан са́йол) Дыхание земли, удержи жизнь…

Я повторила их, позволяя им течь через меня, как река. Руки задвигались быстрее, нанося пасту, рисуя узоры, которые, казалось, начинали слабо светиться в полумраке комнаты. Огонь в очаге потрескивал, отбрасывая блики на стены, а шёпот ветра за окном сливался с моими словами, создавая странную, почти осязаемую гармонию. Я чувствовала, как сила банфилии оживает во мне, перетекает в Даррена, связывает нас, словно нити кельтского узла.

Но он не приходил в себя. Его грудь едва двигалась, а пульс был таким слабым, что я боялась, что он вот-вот остановится. Я продолжала шептать, голос становился громче, увереннее.

— Solas na gealaí, tabhair an neart ar ais… — (Со́лас на ге́й-ла-и, та́в-айр ан не́арт ар айс) Свет луны, верни силу…

Весь остаток ночи мы с Люсин сидели рядом с Дарреном, меняя повязки, промывая раны, добавляя новые травы. Я шептала заклинания, пока голос не охрип, а пальцы не покрылись тонким слоем засохшей глины и травяной пасты. Люсин помогала, как могла, — приносила воду, подбрасывала дрова в очаг, иногда касалась руки Даррена, шепча что-то на своём языке, который я не понимала.