— Люсин, — позвала я тихо, касаясь её щеки.

Она не ответила. Я наклонилась ближе, и моё сердце остановилось. Её дыхание было едва заметным, почти неощутимым. Я приложила пальцы к её шее, ища пульс. Он был слабым, слишком слабым — тончайшая ниточка, отделяющая жизнь от смерти.

— Нет… — прошептала я. — Нет, Люсин, пожалуйста…

Я сжала её руку, надеясь, что она почувствует меня, что откроет глаза, но она оставалась неподвижной. Её грудь едва поднималась, и я поняла, что времени почти не осталось.

Моё сердце билось так громко, что заглушало даже потрескивание огня в очаге. Я смотрела на Люсин, на её бледное лицо, на едва заметное движение груди, и понимала — она ускользает.

— Нет, — прошептала я, сжимая её маленькую руку. — Ты не уйдёшь, Люсин. Я не позволю.

Но слова звучали пусто. Отвары, травы, мои жалкие попытки — всё было бесполезно. Отчаяние накатило волной, сдавило грудь, и я задохнулась от слёз, которые не позволила себе выплакать.

Шёпот в голове внезапно усилился. Он был не просто звуком — он пульсировал непрерывно, словно гигантское сердце. Медальон на груди нагрелся до такой степени, что почти обжигая кожу. Шёпот звал, манил, и я вдруг поняла, что должна следовать ему. Не умом, а сердцем. Слов не было, но они были не нужны. Что-то внутри меня знало путь.

Я поднялась на ноги, едва не опрокинув глиняную миску с остатками отвара. Дверь дома скрипнула, когда я вышла наружу, в холодный призрачный рассвет. Солнечные лучи едва-едва касались земли, а ветер нёс запах моря и хвои. Я не знала, куда иду, но ноги сами несли меня вперёд, вглубь леса, туда, где кроны деревьев сплетались в густой полог, а земля под ногами была мягкой от мха.

Шёпот в голове становился громче, яснее, и вдруг, как вспышка, в сознании зазвучали слова. Чужие, древние, но такие знакомые, будто я всегда их знала.

— Súil na coille, oscail do dhoras… (Су́йл на ко́йл-е, о́скал до до́рас) Глаз леса, открой свою дверь…

Я повторяла их шёпотом, не понимая смысла, но чувствуя, как слова текут через меня, словно река. Мои пальцы невольно касались трав, кустов, коры деревьев, и я начала срывать растения, не задумываясь, что беру. Лопух с широкими листьями, пахнущий землёй. Зверобой, чьи жёлтые цветки светились в полумраке, словно крошечные звёзды. Полынь, горькая и резкая, цеплялась за подол моего платья. Я собирала всё, что попадалось под руку, а слова продолжали литься, становясь громче, увереннее.

— Anáil na gaoithe, tabhair dom do neart… (Ана́йл на га́й-хе, та́в-айр дом до не́арт) Дыхание ветра, дай мне свою силу…

Я не замечала, как ветви цеплялись за волосы, как платье рвалось о колючие кусты. Лес вокруг меня оживал — шёпот ветра сливался с моим голосом, деревья будто наклонялись ближе, а земля под ногами кружилась и подрагивала. Я брела, не разбирая дороги, пока мои руки не оказались полны трав — охапка, пахнущая жизнью и магией.

— Tonn na mara, leigheas le d’fhuil… (Тонн на ма́ра, ле́й-ас ле д’у́йл) Волна моря, исцели своей кровью…

Я не знала, сколько времени прошло. Час? Два? Уже встало солнце над головой, словно глаз самой Эйру, следящий за мной. Я повернула назад, ведомая тем же шёпотом, что привёл меня в лес.

Вошла в дом, всё ещё находясь в трансе, сжимая травы в руках. Люсин лежала неподвижно. Я опустилась на колени рядом с ней, чувствуя, как медальон на груди пылает, а шёпот в голове превращается в песнь. Я не знала, что делаю, но мои руки двигались сами, словно их вела невидимая сила.

Разложила травы вокруг Люсин, формируя круг. Лопух — для защиты, зверобой — для света, полынь — для изгнания тьмы. Взяла глиняную миску, добавила в неё остатки воды и начала растирать травы пальцами, смешивая их с влагой. Запах был резким, одуряющим, но он казался правильным, живым. Я окунула пальцы в получившуюся пасту и начала наносить её на рану Люсин, мягко, но уверенно, словно вырезала узоры на глине.

— Solas na gealaí, cosain an leanbh… (Со́лас на ге́й-ла-и, ко́сайн ан ле́нав) Свет луны, защити дитя…

Мои слова текли, переплетаясь с шёпотом ветра, который проникал сквозь щели в стенах. Я взяла медальон, сжала его в руке. Поднесла его к груди Люсин, позволяя теплу медальона коснуться её кожи. Травы вокруг начали испускать слабое сияние. Всё было как во сне, но я продолжала.

— Anáil na talún, tabhair an saol ar ais… (Ана́йл на та́лун, та́в-айр ан са́йол ар айс) Дыхание земли, верни жизнь…

Я повторяла слова, не понимая их, но чувствуя, как они вплетаются в ткань мира. Мои руки двигались, нанося пасту на рану, рисуя узоры на коже Люсин — волны, спирали, кельтские узлы. С каждым движением шёпот в голове становился тише, но сила, текущая через меня, росла. Я чувствовала море, ветер, землю — всё, что было в этом мире, соединялось во мне, в моих руках, в моих словах.

Когда последний узор лёг на кожу Люсин, я почувствовала, как силы покидают меня. Мир закружился, стены дома поплыли перед глазами. Я пошатнулась. Медальон резко остыл, а шёпот в голове стих, оставив лишь тишину, звенящую в ушах.

Я протянула дрожащую руку и коснулась лба Люсин. Её кожа была прохладной. Жар спадал. Я не верила своим ощущениям, но её дыхание стало ровнее, глубже. Грудь поднималась и опускалась, как будто жизнь возвращалась в её маленькое тело.

— Люсин… — прошептала я, и слёзы хлынули из глаз. Слёзы облегчения, надежды, усталости.

Мои ноги подкосились, и я осела на пол рядом со скамьей. Тьма накрыла меня, мягкая, как одеяло, и я провалилась в глухой сон.

Кто-то мягко коснулся моего плеча, и я вздрогнула, вырываясь из тяжёлого, как морская глубина, сна. Глаза распахнулись, и передо мной, в тусклом свете солнца, оказалась Люсин. Её рука всё ещё лежала на моём плече, а бледное лицо, обрамлённое спутанными волосами, казалось почти призрачным в полумраке.

— Люсин! — выдохнула я, мгновенно садясь на холодном полу, где, похоже, и уснула. Сердце заколотилось, пока я вглядывалась в её лицо, пытаясь понять, что с ней. — Как ты? Тебе лучше?

Она слабо кивнула, её губы дрогнули в попытке улыбнуться.

— Я… хорошо, — прошептала она. Её глаза, хоть и блестели от слабости, уже не были такими мутными, как ночью.

Я осторожно взяла её за руку, чувствуя, как дрожат её пальцы. Она была ещё слаба, но что-то в ней изменилось — в её дыхании появилась лёгкость, которой не было раньше. Я глянула на повязку на её боку. Сердце замерло в ожидании, пока я медленно разматывала ткань, боясь увидеть то же воспаление, тот же гной, что терзали её вчера.

Но вместо этого я замерла. Рана, ещё несколько часов назад выглядевшая угрожающе, почти затянулась. Остался лишь тонкий розовый след, едва заметный на бледной коже, и даже он, казалось, таял прямо на глазах, словно растворяясь в утреннем свете. Я коснулась кожи рядом с раной — она была прохладной, без признаков жара или воспаления.

— Боги… — вырвалось у меня, и я почувствовала, как слёзы облегчения подступают к глазам. — Люсин, ты… ты поправляешься!

Она посмотрела на меня, её глаза расширились от удивления, словно она сама не верила в происходящее.

— Правда? — тихо спросила она.

— Правда, милая, — я улыбнулась, стараясь сдержать слёзы. — Но тебе всё ещё нужно отдыхать. Ложись, хорошо? Я сейчас принесу воды, и мы поедим.

Я помогла ей устроиться на скамье, подоткнув одеяло так, чтобы ей было тепло. Люсин послушно легла, но её взгляд следил за мной, полный доверия, от которого в груди разливалось тепло. Я поднялась, всё ещё не веря в чудо, которое произошло. Мои руки, медальон, те странные слова, что лились из меня… Неужели это и правда была магия банфилии?

Дверь дома скрипнула, и я вздрогнула, оборачиваясь. В проёме стояла Нора. В руках она держала корзину с хлебом. Её взгляд скользнул по мне, затем остановился на Люсин.

— Что с девочкой? — спросила она.