– Ах! да ведь кто-нибудь может умереть в семье. Была же смерть вскоре после того, как я купила свою зеленую атласную шляпку. Двоюродный брат Абот может умереть: после него придется носить креп по крайней мере полгода.

– Это было бы несчастье, – сказала мистрис Теливер, совершенно находя возможною такую кончину. – Удовольствия нет большего носить шляпку на второй год, особенно, когда тульи так часто меняются: фасон не протянется и два лета.

– Ах! все так бывает на свете, – сказала мистрис Пулет, запирая шляпку в гардеробе. Она пребывала в молчании, разнообразя его только покачиванием головы, пока они не вышли из таинственной комнаты и не вернулись опять в ее комнату; потом она – сказала, заливаясь слезами:

– Если вы, сестра, не увидите более этой шляпки, пока я не умру и меня не схоронят, то вспомните, что я вам показала ее сегодня.

Мистрис Теливер чувствовала, что ей должно показаться тронутою, но она была женщина полная, здоровенная и вовсе не слезоточивая; она не могла так много плакать, как ее сестра Пулет, и часто чувствовала этот недостаток на похоронах. Все усилия ее вызвать слезы ограничились одним карикатурным сжатием мускулов лица. Магги смотрела на все это внимательно и сознавала, что с шляпкою ее тетки была соединена печальная тайна, которую ей не открывали, как будто она не могла ее понять по молодости, но которую она поняла непременно – она была в этом уверена, если б ей только ее доверили.

Когда они сошли вниз, дядя Пулет – заметил с некоторою едкостью, что верно барыня его показывала свою шляпку и потому оставались они так долго наверху. Тому казался этот промежуток еще продолжительнее, потому что он все время сидел в очень неприятном принуждении на кончике софы, прямо против дяди Пулета, на него посматривавшего своими серыми, моргавшими глазами и по временам его называвшего «молодой сэр».

– Ну, молодой сэр, чему вас учат в школе? – спросил его дядя Пулет.

Том посмотрел очень простовато, провел рукою по лицу и ответил:

– Не знаю.

Так неприятно было сидеть tele-a-tete с дядею Пулет, что Том не мог даже смотреть на гравюры, висевшие на стене, на мухоловки и удивительные цветочные горшки. Он ничего не видел, кроме штиблетов своего дяди. Не то, чтоб Том особенно боялся умственного превосходства дяди, напротив, он решил в своем уме, что никогда не будет джентльменом-фермером, потому что он не хотел быть похожим на такого тонконогого, глупого малого, каков был его дядя Пулет – ну чистая разваренная репа. Мальчик выглядит дурачком часто не потому, чтоб он был под особенным влиянием уважение к старшим; часто, пока вы стараетесь ободрять, предполагая, что он совершенно подавлен превосходством ваших лет и вашей мудрости, он думает про вас, что вы удивительный чудак. Я могу вам подсказать здесь только одно утешение, что, вероятно, греческие мальчики думали то же самое про Аристотеля. Но когда вы успели усмирить ретивую лошадь, отдуть извозчика, или когда у вас ружье в руках, тогда эти застенчивые мальцы считают вас удивительным характером, вполне достойным уважения; по крайней мере таковы были чувства Тома в этом отношении. В самые нежные годы своего ребячества, когда еще кружевная оборка виднелась из-под его фуражки, он часто посматривал в решетчатую калитку, грозя пальчиком и ворча на овец, с явным желанием внушить ужас в их удивленные умы, и с раннего возраста обнаруживал таким образом жажду господства над низшими животными, дикими и домашними, включая жуков, соседских собак и меньших сестер, господства, считавшегося во все века необходимою принадлежностью человеческого рода. Теперь мистер Пулет ездил верхом только на пони и был самым миролюбивым человеком в отношении опасного огнестрельного оружие, которое могло выпалить так, само по себе, без всякого постороннего желание. Том таким образом сознавался одному из своих товарищей, на откровенной беседе, не без достаточного основание, что дядя Пулет был себе простофиля, замечая в то же самое время, что он был очень богатый человек.

Одно обстоятельство только облегчало tete-a-tete с дядею Пулет; он всегда держал при себе множество различных лепешечек и пиперментов; и когда беседа шла вяло, он оживлял ее этого рода развлечением.

– Вопрос: любите вы пиперменты, молодой сэр? вызывал только безмолвный ответ, если его сопровождало самое предложение этого предмета.

Появление девочек внушило мистеру Пулету другое развлечение, в виде пряников, обильный запас которых держал под замком, для своей собственной забавы в дождливое время; но когда у детей уже было в руках соблазнительное лакомство, тетка Пулет объявила им свое желание, чтоб они его не ели, пока не принесут подноса и тарелок; а то с этими хрупкими пряниками весь пол будет в крошках. Для Люси это еще было небольшое горе; пряник был такой красивый, что даже жалко было его есть; но Том выжидал удобного случая, и пока старшие разговаривали, поспешно запихал его весь к себе в рот и жевал украдкой. Что касается Магги, то она, по обыкновению, увлеклась гравюрою, представлявшею Улисса и Навзикаю, которую дядя Пулет купил за картинку библейского содержание, урони ла свой пряник и нечаянно раздавила его под ногою, к величайшему огорчению тетки Пулет. Магги сознавала свою немилость и начала отчаиваться, что не услышит сегодня табакерки с музыкой; ей пришло в голову, после некоторого размышление, что Люси была фавориткою и могла попросить дядю сыграть песенку. Итак, она шепнула Люси, и Люси, всегда исполнявшая о чем ее просили, подошла поспешно к дяде и, краснее и, перебирая свое ожерелье, – сказала:

– Дяденька, пожалуйста, сыграйте нам песенку.

Люси думала, что табакерка играла такие хорошенькие песенки по особенному таланту дяди Пулета, и в самом деле таково было общее мнение большинства его соседей в Гаруме. Начиная с того, что мистер Пулет купил эту табакерку, умел заводить ее, знал наперед какую песенку она будет играть, так что обладание этим необыкновенным музыкальным инструментом служило доказательством, что мистер Пулет был не совсем так ничтожен, как многие могли бы предполагать. Пулет, когда его просили показать свое искусство, никогда не унижал его слишком быстрым согласием. «Посмотрим», он обыкновенно – отвечал, не обнаруживая ни малейших признаков, что он намерен исполнить просьбу, пока не пройдет приличное число минут. У дяди Пулета была своя программа на все великие случаи в жизни общественной, и таким образом он ограждал себя от всех неприятностей, с которыми, к несчастью, соединена свобода воли.

Может быть, ожидание усилило наслаждение Магги, когда раздалась обворожительная песенка: в первый раз еще сегодня она забыла, как тяжело было у ней на сердце, забыла, что Том сердился на нее; и когда табакерка проиграла «Умолкни милых пташек хор», лицо ее блистало счастьем и она сидела неподвижно с сложенными руками; мать ее утешалась теперь мыслью, что Магги иногда можно было назвать хорошенькою, несмотря на ее смуглый цвет лица. Но когда волшебная музыка прекратилась, она вскочила и, подбежав к Тому, обняла его и – сказала:

– О, Том! не правда ли, как это хорошо?

Чтоб вы не обвиняли Тома в совершенной бесчувственности, если в нем закипела новая досада на Магги в эту непрошенную и непонятную ему ласку, я должен предупредить вас, что у него была в руках рюмочка с водянкою, и что он пролил половину по ее милости. Он был бы совершенный тюфяк, если б не – сказал с сердцем: «Ну, гляди, что наделала», особенно когда его негодование было подтверждено всеобщим порицанием поведение Магги.

– Отчего не сидите вы спокойно, Магги? – сказала ее мать с сердцем.

– Пусть лучше маленькие дети и не ходят ко мне, если они так ведут себя, – сказала тетка Пулет.

Бедная Магги села опять; все музыкальное наслаждение покинуло ее душу и семь маленьких демонов снова гнездились в ней.

Мистрис Теливер, предвидя только одни шалости, если дети останутся еще долее в комнате, предложила, при первом случае, чтоб они пошли играть на двор, так как они теперь совершенно отдохнули; тетка Пулет даже дала на это свое позволение, прибавив только, чтоб они гуляли в саду по дорожкам, и что если им хочется видеть, как кормят птицу, так они смотрели бы издали с тумбы. Это ограничение было выдано с тех пор, как Том преследовал павлина, надеясь, что он от страха потеряет хоть одно перышко.