– Опять собираются вальсировать, – сказал Стивен, наклонясь к ней. Взгляд его выражал ту покорную нежность, о которой только мечтают юные сердца, гуляя летом в лесах, когда воздух наполнен тихим щебетаньем птиц. Такие взгляды вносят поэтический элемент в залу, где до тех пор воздух был полон копотью свечей и черствыми комплиментами.

– Опять собираются вальсировать, повторил он. – Скучно смотреть на танцующих, когда сам не танцуешь, к тому ж тут очень душно. Не пройтись ли нам лучше по комнатам?

Он взял ее руку и они пошли в маленькую гостиную, где столы были усыпаны картинами и кипсеками для желающих на них смотреть; но таких вовсе не оказалось и комната была пуста. Они прошли оранжерею.

– Какими странными, ненатуральными кажутся при освещении деревья и цветы, – сказала тихо Магги: – они кажутся точно заколдованными и неувядаемыми; можно вообразить себе, что они просто деланные из драгоценных камней.

Она смотрела, пока говорила, на куст гераниума, но Стивен не – отвечал, он смотрел на нее. Не мешает ли в одно время вдохновенный поэт и свет, и звук, говоря: безмолвный мрак, красноречивый свет? Была какая-то чудная сила в свете долгого взгляда Стивена; ибо Магги под его влиянием повернулась к нему и взглянула вверх на него, как цветок подымает свою головку, чтоб приветствовать восходящее солнце. Они продолжали бесчувственно, машинально идти вперед; они чувствовали только одно, что поменялись этим глубоким, торжественным взглядом, выражавшим только сильную человеческую страсть. Гнетущая их мысль, что они должны отречься друг от друга и, непременно это сделают, заставляла их чувствовать глубже и сильнее все блаженство этой минуты безмолвной исповеди.

Но они достигли конца оранжереи и должны были остановиться и воротиться назад. Перемена движение заставила пробудиться совесть в Магги; она сильно покраснела, отвернулась от Стивена и, освободив из его руки свою руку, подошла к каким-то цветам, чтоб их понюхать. Стивен стоял недвижим и бледный как полотно.

– Могу ли я сорвать эту розу? – спросила Магги, с большим трудом заставляя себя сказать что-нибудь и тем рассеять жгучее влияние неизгладимой исповеди. – Я просто зла на розы – так я люблю рвать их и нюхать их до-тех-пор, что в них не останется никакого запаха.

Стивен молчал; он был не в состоянии промолвить словечка. Магги протянула руку к большой, еще не совсем распустившейся розе, привлекшей ее внимание. Кто не чувствовал всей прелести женской ручки? Кого не восхищали безмолвные признаки нежности, обнаруживаемые восхитительной ямочкой на локте, и все эти слегка уменьшающиеся изгибы до самой тоненькой кисти, с ее крошечными, почти незаметными морщинками? Женская рука затронула, сердце гениального ваятеля за две тысячи лет назад и он увековечил ее, изобразив в Парфеноне. Это изображение прелестной руки, с любовью опирающейся на осколок мрамора, поражает и трогает нас до сих пор. Рука Магги не уступала той руке, но в ней еще играла жизнь.

Безумное побуждение овладело Стивеном; он кинулся к этой прелестной ручке, схватил ее за кисть и осыпал жаркими, восторженными поцелуями.

Магги, после минутного испуга, выдернула руку и кинула на него взгляд оскорбленной богини; она вся дрожала от злобы и унижение.

– Как вы смеете? – воскликнула она нетвердым, глухим голосом, едва переводя дух: – какое право дала я вам оскорблять меня?

Она бросилась от него в ближнюю комнату и кинулась на диван, дрожа всем телом.

Страшное наказание постигло ее за то, что она позволила себе минуту счастья, бывшего изменой в отношении Люси, Филиппа и лучшей стороны ее собственной души. Это минутное счастье кончилось бесчестием, наложило на нее вечное пятно. Стивен не посмел бы этого сделать с Люси, следственно, он был о Магги более легкого мнение.

Бедный же Стивен прислонился к стеклянной раме оранжереи; у него в глазах потемнело от внутренней борьбы любви с злобой и отчаянием. Его снедало отчаяние, что он не умел удержать своих страстей и оскорбил Магги. Это последнее чувство победило все остальные; все его мысли сосредоточились на том, чтоб бежать к ней и вымолить себе прощение. Не прошло потому и нескольких минут, а он уже стоял смиренно перед Магги; но она кипела еще злобой и негодованием.

– Оставьте меня, – сказала она гордо: – и с этой минуты прошу вас избегать меня.

Стивен повернулся и начал ходить взад и вперед в другом конце комнаты; наконец он почувствовал горькую необходимость возвратиться в залу. Все это случилось так быстро, что, когда он вошел в залу, еще танцевали вальс.

Магги тоже скоро вышла из гостиной. Вся гордость ее натуры заговорила в ней; ненавистная ей теперь слабость, доведшая ее до такого падение собственного достоинства, представила, однако, сама и противоядие. Она решилась предать забвению в самом тайном уголку своей памяти все думы и искушение прошедшего месяца; уже исчезла всякая возможность сманить ее с прямого пути. Долг теперь покажется ей легким, и старые, скромные цели будут опять царствовать в ее жизни. Она возвратилась в залу все еще с лицом, пылавшим от волнения, но с гордым чувством власти над собою, презиравшим всякую попытку уничтожить ее спокойствие. Она более не танцевала, но охотно и совершенно спокойно разговаривала со всеми. После возвращение домой, она простилась и поцеловала Люси в тот день с какою то особою нежностью; на душе у ней было легко и она даже радовалась, этому ужасному случаю, освободившему ее навсегда от возможности словом или взглядом изменить своей маленькой, ничего не подозревавшей кузине.

На другое утро Магги не отправилась так рано, как думала, в Басест. Мать ее должна была ехать с нею в экипаже, а домашние обязанности задержали ее; притом мистрис Теливер не имела привычки спешить с своими делами по хозяйству, и потому Магги, поспешно одевшаяся, должна была уже готовой дожидаться в саду. Люси суетилась в доме, завертывая какие-то подарки детям в Басест. На подъезде послышался звонок. Магги несколько испугалась: она была почти уверена, что это пришел Стивен, и боялась, чтоб Люси не послала его к ней в сад; но вот пришедший посетитель вошел в сад и уселся с ней рядом. Это был не Стивен.

– Мы можем видеть отсюда, Магги, верхушки сосен, – сказал Филипп.

Они пожали молча друг другу руки. Во взгляде Магги заметно было больше прежнего старого, детского чувства к нему; ее улыбка ободрила Филиппа.

– Да, – сказала она. – Я часто смотрю на них и желала бы, как бывало, видеть отблеск на них заходящего солнца. Я с тех пор там была только раз: ходила с матерью на кладбище.

– Я был не раз; я постоянно туда хожу, – отвечал Филипп. – Я живу теперь только прошедшим.

Воспоминание прошедшего и сожаление заставили Магги протянуть руку Филиппу. Они так часто гуляли рука в руку!

– Я помню все места, – сказала она: – на которых вы мне говорили столько замечательных и новых вещей.

– Вы будете опять туда скоро ходить – не правда ли, Магги? – сказал Филипп с некоторою застенчивостью. – Ваш брат скоро, по-старому, будет жить на мельнице.

– Да; но я там не буду жить, – отвечала Магги: – я только буду слышать об этом счастье, а не испытывать его сама. Я опять уезжаю. Вам Люси, может быть, об этом не говорила?

– Так будущее никогда не соединится с прошедшим, Магги? Книга прошедшего навеки закрыта?

Серые глаза Филиппа, так часто смотревшие на Магги с умолявшим восторгом, глядели на нее теперь с последней, едва уловимой надеждой. Она – отвечала на его взгляд своим долгим, открытым взглядом.

– Эта книга никогда не закроется, Филипп, – сказала она с тихой грустью. – Я не желаю будущего, которое разорвало бы узы прошедшего; но узы, связывающие меня с братом, одни из самых сильнейших. Я добровольно ничего не сделаю, что разлучило бы меня навеки с ним.

– И это единственная причина, мешающая нашему счастью, Магги? – спросил Филипп с отчаянною решимостью получить определенный, окончательный ответ.

– Да, единственная причина, – сказала Магги со спокойной решительностью.