Илларион сделал глубокий вдох. Он положил правую ладонь на центр доски, а левой крепко сжал рукоять меча, в котором сейчас затаилась его своенравная «жилица».

— Только не вздумай сейчас брыкаться, — шепотом приказал он мечу.

Духовная энергия потекла из клинка в тело Тихона, а затем через его правую руку в доску. Кристаллы вспыхнули аурной дымкой. Золотистое сияние, характерное для силы рыцаря света, смешалось с цветами доски, образуя плотный кокон.

Стоило дымке коснуться глаз, как Илларион зажмурился. Реальность комнаты исчезла. Его разум, подхваченный потоком астральной связи, вылетел из тела по заданной траектории.

Для Тихона астрал всегда казался белесым маревом — вязким бесформенным пространством, где время текло по иным законам. Он чувствовал себя щепкой в океане, но доска связи, работавшая как маяк в тумане, тащила его вперед, к точке встречи с сознанием Коммодора. Здесь, в пустоте, его ранг и сила были единственной опорой, не дающей рассудку раствориться в бесконечности астрала.

Полет сквозь белесое марево астрала закончился так же внезапно, как и начался. Прямо перед взором Тихона, разрывая туманную пустоту, возникла колоссальная сфера ярко-желтого, почти медового цвета. Она пульсировала в ритме сердца, испуская волны жара, которые ощущались не кожей, а самой душой.

Приблизившись, Илларион почувствовал, как проходит сквозь вязкий барьер. Это не было физическим препятствием, скорее ментальным фильтром. На мгновение его пронзил ледяной всеобъемлющий взгляд, который за секунду вывернул наизнанку всё его естество, проверяя чистоту намерений и печать допуска. Если бы в его ауре была хоть капля демонической скверны, барьер просто стер бы его в пыль.

Но проверка закончилась так же быстро, как и началась. Тихон изумленно замер на месте, чувствуя, как к его призрачным конечностям вернулась привычная тяжесть, а чувства обрели пугающую четкость.

Он стоял посреди величественного зала, архитектура которого буквально давила своим имперским размахом. Высокие сводчатые потолки терялись в густой тени, подпираемые колоннами из черного полированного камня. Стены были затянуты тяжелыми гобеленами цвета запекшейся крови, на которых серебряными нитями были вышиты сцены из Эры Смуты. Никаких ламп или свечей, зал освещали парящие в воздухе сгустки духовного пламени, заключенные в хрустальные сферы. Пол из темного дерева, натертый до зеркального блеска, отражал каждый шаг, а воздух был пропитан запахом старой бумаги, дорогого табака и едва уловимым ароматом ладана.

Посреди этого безмолвного величия располагался массивный круглый стол, вырезанный из цельного куска мореного дуба. Вокруг него полукругом стояли семь высоких кресел с резными спинками, обитыми темным бархатом. Почти все они пустовали, за исключением одного.

В нем, монументально и непоколебимо сидел Коммодор ордена рыцарей Всеслав Андреевич Зарубин. Его полный рыцарский доспех, покрытый вязью защитных рун, тускло отсвечивал в полумраке. Сам Коммодор, крепкий мужчина с коротко стрижеными седыми волосами и густыми бровями казался высеченным из камня. Стальной пронзительный взор серых глаз встретил Тихона с нескрываемым облегчением, спрятанным глубоко за дисциплиной.

— Проходи, Илларион, садись, — голос Зарубина пророкотал под сводами зала, спокойный и властный. Он сделал короткий приглашающий жест рукой в латной перчатке. — Скоро и остальные прибудут.

— Остальные? — Тихон не удержался от удивления, осторожно опускаясь в соседнее кресло. Спинка была настолько высокой и широкой, что немаленькая фигура рыцаря полностью скрылась за ней.

— А как ты думал? — хмыкнул Коммодор, и в его взгляде на секунду промелькнула усталость человека, знающего слишком много. — Вопрос сдерживания орды такого масштаба — дело государственное. Одним нашим орденом, даже при всей нашей силе, тут не обойтись.

— Ясно, — коротко ответил Тихон, выпрямляя спину.

Буквально через секунду пространство с противоположной стороны стола пошло рябью, и из воздуха соткался новый гость. Ярослав Олегович Шереметьев. Тихон узнал его мгновенно. Глава одной из сильнейших ветвей знати в секторе и генерал регулярной армии Тринадцатого. На нем был длинный мундир глубокого зеленого цвета с высоким воротником, расшитый золотыми дубовыми листьями — знак высокого «веса рода». Лицо генерала, украшенное аккуратно подстриженными усами, выражало ту степень аристократического спокойствия, за которой обычно скрывалась готовность отдать приказ армии о смертельной атаке на кого угодно и где угодно без малейших колебаний и сомнений.

— Доброй ночи, — Шереметьев коротко кивнул присутствующим, и его сабля в богато украшенных ножнах тихо звякнула о ножку кресла.

— Да какой уж доброй, Ярослав Олегович, — тяжело вздохнул Зарубин. — Вы же уже читали доклад Тихона, а там никаких добрых вестей нет и в помине.

— Пока орда еще на расстоянии дневного перехода, ночь можно считать доброй, — иронично усмехнулся генерал, присаживаясь и поправляя манжеты.

Следующим гостем, возникшим в золотистой вспышке, оказался Ульрих Третий. Епископ церковного течения «Седьмого дня просвещения Божьего», фактический духовный лидер Тринадцатого сектора. Его белые одежды, отороченные фиолетовым шелком, казались ослепительными в этом темном зале. На груди покоился массивный амулет в виде Ожерелья Миров, инкрустированный чистейшими кристаллами духовной силы. Ульрих был сух, подтянут, а его лицо, изборожденное морщинами праведности, всегда носило печать легкого снисхождения.

Он поздоровался стандартными фразами благословения, его голос был елейным, но за этой мягкостью Тихон отчетливо ощущал мощь командира сил обороны монахов — людей, чьи молитвы бьют так же сильно, как и мечи.

А вот следующего гостя Тихон видел впервые в жизни, хотя его имя знал каждый житель города. Командир Тринадцатого подразделения Инквизиции, капитан Ганс Отто Вайнштейн. С виду молодой человек лет тридцати, с идеальной военной выправкой и лицом, которое могло бы принадлежать поэту, если бы не глаза. Темно-зеленые, почти болотные, они смотрели на мир с пугающим безразличием. На нем была классическая форма Инквизиции: черный кожаный колет с багряными вставками, лишенный каких-либо украшений, кроме серебряного знака капитана инквизиции Гадара.

Тихон почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он знал, что этому «юноше» на самом деле перевалило за четыре сотни лет, и 170 из них он железной рукой держит в узде свое подразделение. Вайнштейн просто кивнул присутствующим, его взгляд на долю секунды задержался на Тихоне, словно взвешивая его душу, после чего капитан бесшумно занял своё место.

Последний гость появился без вспышек и шума, будто он всегда был здесь, просто до этого момента оставался невидимым. Жак Бустьен Анри Сворг. Невысокий, щуплый, в невзрачном сером сюртуке, он больше походил на скромного архивариуса из нижних районов. Но стоило ему поднять голову, и впечатление неказистости исчезало. Его глаза, черные как смоль, лишенные зрачков, казались провалами в бездну. Старший Стратег Гадара. Человек, чьими замыслами двигались армии и строились целые районы. Если Инквизиция — это карающий меч города, то Сворг был его мозгом.

Когда все семеро заняли свои места, в зале воцарила такая тишина, что Тихону показалось, будто он слышал, как внизу, в реальном мире, скрипели под ветром деревья Скрала.

Зарубин медленно поднялся.

— Господа. Тринадцатый сектор столкнулся с тем, чего мы не видели со времен Великого Прорыва. Илларион, — он посмотрел на Тихона, — уже доложил детали вторжения. И вы, как я знаю, с его докладом знакомы. Потому предлагаю перейти сразу к делу. Уважаемый Жак Бустьен, мы слушаем вас.

— Прежде чем принимать решения о стратегии нашей обороны, я бы хотел получить ответы на свои вопросы, — рассудительно начал Жак Бустьен, и его взгляд, лишенный зрачков, медленно переместился на капитана инквизиции. — Во-первых, мне крайне интересно, как так вышло, что ваше ведомство пропустило полномасштабное вторжение под самым носом? Я ведь правильно понимаю, что еще два месяца назад, когда на отряд рыцарей устроили засаду возле Скрала, вы направили в ту область двух инквизиторов? И каков итог? Почему в архивах Гадара лежит доклад о полной зачистке? Почему они не проверили сам Скрал? В чем, позвольте узнать, причина такой близорукости?