Вой оборвался так же резко, как и начался. Снова наступила тишина, но теперь она была другой — рваной, колючей, будто раненый зверь затаился в кустах.

Наконец лейтенант тоже покинула дом. Она медленно стерла кровь с губ, её взгляд был тяжелым и мрачным. Она обвела нас взором, задержавшись на Стефане, который лежал на земле, тупо глядя в небо. Он был жив, но его взгляд казался выцветшим.

— Мне это не нравится, — София сплюнула на землю густую красную слюну. — Сильно не нравится.

Она обернулась к Ди, который с напряжением смотрел на нее.

— Ты был прав, Ди. Это дикие. И это ловушка. И кажется, мы в нее попали.

Я смотрел на нее и понимал: если даже София Линберг признала, что ей «сильно не нравится», то нам всем пора готовить себе погребальные костры. Дух в моей голове молчал, но я чувствовал, как он ворочался, будто почуяв запах чего-то такого, что даже ему не по вкусу.

Чегузка продолжала молчать, но теперь я знал: за каждым закрашенным стеклом, в каждой тени здесь притаилось нечто, что очень хотело увидеть наше отражение. И не просто увидеть, а сожрать наш разум.

— На площадь! Живо! — скомандовала София.

Её голос звенел, но в нём не было привычного превосходства. Она оглядывалась на дом так, будто ожидала, что он сейчас пустится за нами в погоню. Мы не спорили. Грэгор и один из церковников тащили Стефана под руки. Парень не сопротивлялся, но и не помогал, он переставлял ноги как заведенная кукла, глядя перед собой остекленевшим взором.

Центральная площадь Чегузки была просторным вымощенным камнем пятачком. Здесь не было деревьев, не было зеркал, только колодец в центре и пустые фасады домов по периметру. Мы сгрудились у колодца, с тревогой осматриваясь. Солнце стояло высоко, заливая деревню ровным безжизненным светом, но тепла от него я не чувствовал.

Я опустил взгляд на землю, пытаясь унять дрожь в руках, и похолодел.

На сером камне четко рисовались наши тени. Длинная изломанная тень Грэгора, тонкая тень Ингрид, моя собственная… И пустота там, где стоял Стефан.

Между церковником и Грэгором был кусок залитого светом камня. Стефан стоял под палящими лучами, но под его сапогами не было ни пятнышка тени. Словно свет просто проходил сквозь него, не встречая препятствий.

— У него… у него нет тени, — выдохнул я, указывая пальцем.

Ингрид вскрикнула и отшатнулась. Ди, стоявший рядом с Софией, хмуро кивнул, даже не взглянув в ту сторону.

— «Дикие» забрали его суть, — глухо произнес Ди. — Тень — это не просто отсутствие света, Акиро. Это отпечаток души на реальности. Сейчас Стефан — просто пустая оболочка. Если мы не вернем то, что ушло в зеркало, они скоро сами его заполнят. И тогда это будет уже не Стефан.

— Почему мы не можем просто уйти? — Ингрид вцепилась в рукоять меча так, что побелели костяшки. — Мы можем просто выскочить из этой низины и…

— Не сможем, — София обернулась к ней. Её лицо в ярком свете казалось маской, высеченной из льда. — Во-первых, нас не выпустят. Мы-то прорвемся, но вы — нет. «Дикие» уже пометили ваши тени. Стоит вам пересечь черту деревни, и они вырвут остатки вашей сути.

Она сделала паузу, глядя на безжизненного Стефана.

— Во-вторых, зачистить это место всё равно надо. Это приказ. И в-третьих… отец этого идиота — архиепископ. Если я вернусь в Гадар с новостью, что его сына «выпили» в первой же командировке, он сделает мою жизнь очень неприятной. Мне лишние проблемы с Церковью не нужны.

Я хотел было возразить, но замер. Моя тень. Она… шевельнулась.

Я стоял неподвижно, но темный силуэт у моих ног медленно, на долю секунды позже меня, качнул головой. Я резко дернул рукой — тень повторила движение с едва заметной задержкой. Словно я был актером, а она — ленивым дублером, который не успевал за сценарием.

— Смотрите! — крикнул Бестужев. Его голос сорвался на фальцет. — Тени опаздывают!

Мы начали метаться, дергаться, проверять свои отражения на камнях. У всех было одно и то же: тени жили своей замедленной жизнью. Когда я остановился, моя тень сделала еще один четкий шаг, прежде чем замереть. Это было тошнотворно. Это пугало сильнее, чем взрыв Ружовки, сильнее, чем высшие демоны. Те демоны были видимы и реальны. «Дикие» же будто лезли прямо под кожу, воруя саму сущность.

— Началось, — Грэгор сплюнул, выхватывая меч.

Из длинных густых теней, что отбрасывали дома, начало «вытекать» нечто черное. Это не был дым или туман. Это были плотные угольно-черные силуэты, напоминающие человеческие, но лишенные лиц и деталей. Они медленно скользили по земле, отделяясь от стен. Они не рычали, не нападали. Они просто… смотрели. У них не было глаз, но я каждой клеткой своего тела чувствовал этот липкий голодный взгляд, пытающийся поймать мой взор.

— Всем закрыть глаза! — рявкнула София. — Быстро! Завязать, если не уверены в себе! Ориентируйтесь только на мой голос и духовное чутье. Если посмотрите на них — прощайтесь с разумом.

Я сорвал с шеи платок и намотал на глаза. Мир погрузился во тьму, и чувства мгновенно обострились. Я слышал частое дыхание Анри, скрип зубов Ингрид и странный шелестящий звук, доносившийся со всех сторон. Словно тысячи бумажных лент терлись друг о друга.

Как сражаться с тем, на что нельзя смотреть? Мой меч казался бесполезной железкой. Я чувствовал присутствие Духа, тот ворочался, раздраженный этой тишиной, но даже он, кажется, не понимал, как укусить пустоту.

София тяжело вздохнула. В этом вздохе было столько усталости и затаенного раздражения, что я невольно прислушался.

— Как же мне не нравится эта часть… — пробормотала она. — Терпеть не могу официоз. Ладно. Грэгор, твоя очередь.

И тут случилось то, что окончательно выбило почву у меня из-под ног. София Линберг — женщина, которая только что стерла с лица земли деревню и ругалась как грузчик на базаре — начала молиться.

Сначала её голос был тихим, почти шепотом, но к ней тут же присоединились Ди и Грэгор.

— Свет предвечный, в бездне сияющий… — зазвучал слаженный монотонный репертуар.

Я стоял в ступоре под повязкой. Образ ледяного демона войны и смиренная молитва никак не вязались в моей голове. Это было сюрреалистично. Но вместе с их словами воздух вокруг нас начал меняться. Он перестал быть вязким и холодным. Стало… жарко. Но не от огня, а от внутренней густой силы, которая начала пульсировать в такт их словам.

— Да не узрит тьма отражения своего в нас, да пребудет воля твоя в клинках наших…

Я почувствовал, как мой меч в руке начал нагреваться. Но это была не ярость моего Духа. Это было что-то другое. Инквизиция, которую я считал просто сборищем карателей с духами внутри, сейчас открывалась с новой, пугающей стороны. И «Диким», кажется, этот хор очень не понравился, шелест вокруг нас сменился злобным шипением.

Я стоял с повязкой на глазах, погруженный в вязкую тьму, и ждал удара. Но вместо него пришло нечто иное. Мои губы, сухие, потрескавшиеся от жара Ружовки и страха Чегузки, вдруг шевельнулись сами по себе.

— Свет изначальный, во тьме не гаснущий… — вырвался из моего горла тихий надтреснутый шепот.

Я вздрогнул. Я никогда не слышал этой молитвы. Я не знал этих слов. Они не были моими, но они лились из меня, будто кто-то дергал за невидимые нити в самой моей груди. Рядом зазвучали другие голоса. Анри, Бестужев, Ингрид — все мы вдруг запели в унисон, сливаясь в пугающе слаженный хор.

И тут реальность под повязкой изменилась.

Я перестал чувствовать землю под ногами. Моё зрение, лишенное привычных образов, вдруг раскрылось внутрь, в астральный слой, который инквизиторы видели постоянно.

Я увидел себя. Но не как человека, а как небольшой дрожащий пузырь духовной силы. Он переливался тусклым стальным цветом, а в самом его центре пульсировала, как сердце, черная жемчужина моего духа. Она казалась крохотной, но от неё исходила такая концентрированная плотность, что пространство вокруг неё подрагивало.

Сбоку ко мне прижался изумрудно-зеленый пузырь — Ингрид. Её сила была яркой, колючей, но чистой. Следом начали присоединяться другие: золотистый всполох Бестужева, тяжелый синий Анри, блеклые огоньки остальных ребят. Мы сбились в кучу, жалкая горстка искр в бескрайней пустоте.