– Вернуть через две недели.

Я едва сдержала хмыканье. Судя по пыли, этот дневник пролежал за шкафом не одно десятилетие, если не столетие, а теперь вдруг «вернуть через две недели».

Но спорить не стала.

– Верну, – пообещала послушно.

Мне до дрожи хотелось открыть дневник прямо здесь, перелистать страницы, вчитаться в чужую судьбу. Но сейчас было не время.

Нужно было купить молоко и поскорее вернуться домой, пока тетка не подняла весь город на уши из-за моей внезапной пропажи.

Я спрятала дневник под пальто, у самой груди, и торопливо поспешила к выходу.

Когда я вернулась, тетка, ожидаемо, была недовольна. Она размахивала руками и сыпала упреками. Я молча кивала, но не слушала.

Главное, Аннабелла не осмелилась поднять на меня руку. А все остальное сейчас было неважно.

Очень скоро тетка про меня забыла. Вместе с Нореллой они занялись своим любимым делом: принялись выбирать наряд для визита к семье пекаря.

Сверху доносились восторженные возгласы и бесконечные обсуждения того, какое платье «выгодно подчеркивает талию», а какое «делает плечи слишком простыми».

Я сделала вид, что усердно приступила к выданному списку поручений. Взялась за полы в гостиной, а сама то и дело поглядывала на часы и прислушивалась к шуму на втором этаже.

И вот, наконец, это свершилось.

За «родственничками» захлопнулась дверь. Я отбросила тряпку в сторону и выпрямилась.

Схватив дневник, который успела припрятать в коридоре среди вороха одежды, я поспешила к себе в комнату. Сердце билось так, словно я несла не пыльную тетрадь, а ключ от собственной свободы.

Усевшись на стол, я бережно раскрыла потертые страницы и погрузилась в чтение.

– Ну что там? – Васька нетерпеливо крутился рядом, бодая меня головой в ногу.

– Подожди, – не отрываясь от строк, отмахнулась я. – До самого нужного я еще не дочитала.

– Ну тогда читай вслух!

– Не буду. Если хочешь, садись рядом и читай.

Васька недовольно помахал хвостом.

– Если я умею читать, это вовсе не значит, что люблю это делать, – обиженно заявил он.

– Тогда жди. Дочитаю – перескажу.

Рыжий насупился, но подчинился. Целых пять минут он сидел спокойно, делая вид, что с величайшим интересом наблюдает за синичками за окном.

– Ну что там? – наконец, не выдержал он.

– Пока ничего особенного, – не поднимая глаз, ответила я. – Она просто рассказывает о своей жизни.

Это правда было так.

Повествование начиналось задолго до того момента, как девушка стала невестой мага. И чем дальше я читала, тем больше сжималось внутри, ее жизнь удивительным образом походила на жизнь Лизы.

Хотя, если подумать, в этом мире у многих девушек судьбы были схожи.

Девушку звали Лави. Она писала о своем детстве просто и без прикрас. В семье она была старшей и единственной дочкой, у нее было пятеро братьев.

Поэтому все тяготы хозяйства легли на ее плечи. Лави с ранних лет помогала матери: стирала, готовила, латала одежду, возилась с младшими.

Отец у нее был сапожником. Честным, но небогатым. Каждый грош в доме доставался тяжелым трудом. Лави писала об этом спокойно, без жалоб. Будто так и должно быть.

А потом в дневнике появились строки, в которых почерк становился мягче, а слова теплее. Незадолго до восемнадцатилетия Лави влюбилась. В соседа – сына ювелира, молодого мастера, который уже помогал отцу в лавке и умел создавать тончайшие узоры из серебра.

Чувства оказались взаимными.

Пара сбегала на ночные свидания, встречаясь у старой ивы за рекой, и обменивалась записками, которые они прятали под камнями или в щелях забора.

Лави писала о редких встречах так трепетно и искренне, что я невольно улыбалась.

И вот в их провинции умер старый маг.

С тех пор записи Лави стали короче и тревожнее. Между строк чувствовалась смятение, словно девушка предчувствовала свою судьбу.

Лави писала, что никогда не сможет жить с нелюбимым, что брак без чувств для нее хуже тюрьмы. И если ей уготована подобная доля, то она сделает все, чтобы ее избежать.

Она словно в воду глядела.

Когда в город пришел распорядитель и у девушек начали брать кровь, Лави оказалась среди претенденток. Правда, не единственной. Нашлись еще две девушки, в жилах которых тоже теплилась капля магии. Но у Лави она оказалась сильнее, поэтому главной кандидаткой стала она.

Дальше, если судить по датам, в дневнике наступил месяц тишины.

– Ну что там? – Васька нетерпеливо отвлек меня от чтения. – Ты собираешься рассказывать или нет?

– Подожди. Я почти дошла до самого интересного.

Рыжий недовольно фыркнул, запрыгнул на стол и… уселся своей мохнатой попкой прямо на дневник, перекрывая мне текст. Я возмущенно воскликнула:

– Что ты делаешь?

– Так дело не пойдет, – заявил Василий, помахивая хвостом. – Дневник появился у тебя только благодаря мне. И мне тоже натерпится узнать «самое интересное».

– Уйди! – я попыталась сдвинуть Ваську.

Но куда там. Тот уперся лапами и не сдвинулся ни на сантиметр.

– Уйду, если будешь читать вслух.

– Ладно, – пробубнила я, сдаваясь.

Эту тушку мне все равно было не сдвинуть.

Васька медленно поднялся и с царственным достоинством отошел от дневника. Устроился напротив и уставился на меня внимательным взглядом.

– Мои ушки готовы слушать, – заявил он. – Начинай.

Я вздохнула и принялась читать вслух.

«Вчера, в ночь без луны, мы с моим милым решились и бежали в соседнюю деревню. К ведунье. Дорога была тиха, лишь снег скрипел под ногами, да сердце билось так громко, что я боялась – услышат».

Почерк дрожал. Чернила местами расплывались, словно Лави писала, не раз вытирая глаза рукавом. Мне приходилось всматриваться в строки внимательнее обычного, почти угадывая слова.

«Я поведала ведунье все. Она долго молчала, но после того, как милый задобрил ее золотой подвеской, обещала помочь.

Ведунья дала мне рецепт. Зелье, что должна сварить собственными руками и испить без остатка. Сказала: так магия крови, по которой меня могут отыскать, станет тиха. Я сделаюсь незаметна для мага, и мы с милым сможем бежать в столицу».

Я на мгновение замерла, но под недовольным взглядом Васьки продолжила чтение.

«Жаль мне матушку мою, жаль пятерых братьев. Сердце рвется, ибо знаю, более не увижу их. Но ежели стану женою мага, не увижу их также.

Говорят, все маги злые. Магия их портит плоть, выдает их сущность гнойными язвами да волдырями. В них нет ни милости, ни тепла…»

Я поежилась и нервно сглотнула. И тут же почувствовала, как руки коснулась мягкая лапа.

– Что опять застыла? – деловито осведомился Васька. – Читай давай дальше. Самое страшное обычно или в конце, или после слов «начиналось все хорошо».

Я бросила на него укоризненный взгляд, но спорить не стала и вновь уткнулась в строки дневника.

«Записываю рецепт ведунье здесь, дабы не забыть ни слова. Уже завтра я собираюсь исполнить его.

Скажу прямо: сомнение живет во мне, ибо рецепт странен и прост. Но, возможно, так творится все колдовство. Не силой, а верою.

Надобно взять молоко козы, кою доила я собственноручно, дабы в зелье была моя воля и дыхание мое.

Смешать его с водою из дома, где нет брани: где никто не поднимает голоса, где любят друг друга и ложатся спать без злобы в сердце.

Взять щепоть свежемолотого перца и, сыпля его, молвить:

«Кто мыслит обо мне злом: пусть жжет ему глаза.

Кто ищет меня: пусть слезы застят ему путь».

После этого добавить щепоть корицы, что добыта не куплей, но тайно и беззаконно, ибо любовь моя не знает правил и дозволений.

И сказать притом:

«Пусть любовь живет,

В наших жилах течет.

Мягкой дорогой ведет,