Девушка вздохнула и продолжила свою работу.

Работа с травами в лесу и дома всегда была для Доминики своего рода медитацией. Руки привычно перебирали сухие стебли, а пальцы безошибочно отделяли нужные листочки, но мысли, наперекор воле, уносились в прошлое.

Она чувствовала на себе взгляд Игната, который молча подметал пол в дальнем углу, стараясь не нарушать её тишину. Но в голове Доминики тишины не было.

«Как же всё запуталось...» — думала она, машинально протирая керамический горшок.

Перед глазами пролетали вспышки: страх, когда она бежала со своей свадьбы, прячась в магазине и обманом ища защиту. Прикидываясь дряхлой старухой, чтобы её не узнали. Тяжелые дни в землянке, где она выхаживала Влада — того самого парня, что ворвался в её жизнь весь в ранах и без памяти. Постоянное ощущение погони, когда Том, словно тень, шел по её следу, не давая вздохнуть спокойно. И, наконец, Игнат. Его серые глаза, которые могли смотреть с бесконечной нежностью, и те же глаза, смотревшие на неё сквозь стену огня на площади.

«Бегство, Влад, Том, предательство... Все эти люди — ингредиенты одного зелья, которое я вынуждена пить каждый день», — Доминика горько усмехнулась своим мыслям. Если бы чувства были травами, она бы давно рассортировала их по полкам: ядовитые — в утиль, целебные — в работу. Но сердце не подчинялось законам фармации.

«Игнат...» — она ментально коснулась его присутствия, сама того не желая. Он тут же отозвался, мягко, осторожно, словно боясь причинить боль.

«Ты слишком громко думаешь, Доминика. Твоя тревога пахнет полынью», — его голос в её голове прозвучал с легким оттенком грусти.

Девушка вздрогнула и резче, чем нужно, поставила горшок на стеллаж. Она не была готова открывать ему этот хаос внутри себя. Как объяснить волку, что она сама не знает, кто она теперь: та испуганная невеста, суровая травница из землянки или рыжая волчица, сумевшая за себя отомстить, но, тем не менее, ищущая нежность и ласку?

— Нужно больше земли для рассады, — вслух произнесла она, обрывая ментальный контакт. Голос прозвучал немного хрипло. — И подготовь место для подвесных кашпо. Я хочу, чтобы здесь было больше зелени.

Игнат тут же отложил щетку и подошел ближе, останавливаясь на безопасном расстоянии. Его серые глаза внимательно изучали её лицо, пытаясь разглядеть за маской деловитости ту боль, о которой он только что слышал в её мыслях.

— Я всё сделаю, — просто ответил он. — Доминика, у нас есть две недели. Тебе не нужно решать всё прямо сейчас. Просто... просто работай. Лес и земля лечат лучше любых слов.

Она снова вздохнула, чувствуя, как под сердцем шевельнулись малыши, словно подтверждая его слова. Две недели уединения, а потом — две недели у старейшины. Месяц на то, чтобы разложить по полкам свою жизнь.

Доминика взяла секатор и вернулась к растениям. Ингредиенты её судьбы всё еще были перемешаны, но здесь, среди запахов земли и зелени, хаос в голове начинал понемногу обретать контуры. Она знала одно: ради своих волчат она найдет способ приготовить из этой горькой смеси что-то, что позволит ей выжить. И, возможно, даже стать счастливой.

Работа в оранжерее шла своим чередом. Воздух здесь стал тяжелым от запаха влажной земли и растертых листьев шалфея. Доминика, сосредоточенно прикусив губу, пересаживала рассаду в новые кадки. На ней был всё тот же кремовый костюм, рукава которого она закатала по локоть, обнажая тонкие запястья. Игнат был неподалеку — он закреплял подвесные крюки для сушки трав, стараясь не нарушать её пространство, но его серые глаза то и дело возвращались к её силуэту.

Внезапно Доминика замерла. Саженец, который она держала, едва не выскользнул из рук. Она резко выпрямилась, прижав ладонь к животу, и задержала дыхание. Лицо её побледнело, а глаза широко распахнулись.

Игнат среагировал мгновенно. Секунду назад он стоял у дальней стены, а в следующую — уже был рядом, его движения были смазанными от волчьей скорости.

— Доминика! Что? Больно? Тебе плохо? — его голос вибрировал от тревоги, а в серых глазах вспыхнуло золото беспокойства. Он не решался коснуться её, но его руки замерли в воздухе рядом с её плечами, готовые подхватить.

«Игнат...» — её ментальный голос прозвучал в его голове не испуганно, а как-то растерянно и торжественно.

— Нет, не боль, — прошептала она вслух, медленно переводя взгляд на него. — Они... они толкаются. Но в этот раз так сильно.

Доминика посмотрела на свои руки, потом на встревоженного волка перед собой. Хаос на мгновение отступил, оставив только эту пульсирующую жизнь внутри. Она увидела, как Игнат сглотнул, его кадык дернулся. В его взгляде было столько неприкрытой жажды прикоснуться и в то же время страха быть отвергнутым, что её сердце дрогнуло.

— Хочешь? — тихо спросила она, кивнув на свой живот.

Игнат замер. Казалось, он перестал дышать. Он медленно, почти благоговейно протянул свою огромную, огрубевшую от работы ладонь. Его пальцы слегка дрожали. Когда его рука легла на мягкую ткань её костюма, Доминика почувствовала жар, исходящий от него.

Сначала была тишина. Игнат закрыл глаза, полностью сосредоточившись на ощущениях. И вдруг — отчетливый, сильный толчок прямо в его ладонь. А следом еще один, чуть левее.

Игнат резко выдохнул, его лицо преобразилось. Жесткие черты разгладились, губы тронула слабая, ошеломленная улыбка.

«Боги... Доминика, они такие сильные», — его мысль ворвалась в её сознание, наполненная таким восторгом и нежностью, что у неё защипало в глазах.

Он опустился на колени, прямо на земляной пол оранжереи, не заботясь о чистоте одежды. Прижавшись лбом к её животу, он продолжал держать руку там, где маленькие волчата заявляли о своем праве на жизнь.

— Привет, малыши, — прошептал он, и его голос сорвался. — Это я. Ваш папа. Я здесь. Я никуда больше не уйду.

— Они чувствуют тебя, — тихо сказала она, и впервые за долгое время это была не констатация факта, а признание их общей связи.

Игнат замер, не отрывая руки от ее живота. Его серые глаза, обычно стальные и холодные, сейчас светились такой нежностью, что Доминике стало трудно дышать. Она почувствовала, как по телу прошла теплая волна — это была не просто физическая близость, а глубокий ментальный импульс, который Игнат направил прямо к детям.

Он слегка склонил голову, и его губы почти коснулись ткани ее кремового костюма.

«Тише, маленькие волки...» — его мысленный голос, глубокий и вибрирующий, пронесся по сознанию Доминики, но предназначался он не ей. Она ощутила, как этот зов, наполненный альфа-силой, но лишенный всякой агрессии, мягко окутал малышей внутри.

— Пожалуйста, не обижайте свою маму, — прошептал Игнат вслух, и его голос дрогнул. — Не нужно так сильно пинаться. Ей и так непросто.

Доминика замерла, пораженная тем, что произошло в следующую секунду. Буйство внутри внезапно утихло. Резкие толчки сменились мягким, едва заметным перекатыванием, словно щенки, услышав голос вожака, послушно улеглись на свои места.

Она перевела дух, чувствуя невероятное облегчение. Тяжесть в пояснице и резкие уколы внизу живота, которые мучили ее всё утро, исчезли.

— Они... они тебя послушались? — Доминика посмотрела на Игната сверху вниз. — Ты можешь ими управлять?

Игнат поднял на нее взгляд своих серых глаз, в которых еще дрожали отблески ментальной связи.

— Они — часть моей крови, Доминика. Часть моей стаи. Они чувствуют мой зов так же ясно, как я чувствую их жизнь.

Он не убирал руки, словно устанавливая невидимый барьер между болью матери и энергией детей.

«Я буду следить за этим, Доминика. Тебе больше не придется терпеть их буйство в одиночку», — пообещал он ей ментально.

— Спасибо, Игнат, — тихо произнесла она, и это было самое искреннее «спасибо», которое она сказала ему с тех пор, как они оказались в этом доме. — Мне правда стало легче.

Это было первое полнолуние в их уединенном доме. Доминика знала, что этот день будет сложным, но она не рассчитала силы. Всё это время она поддерживала человеческую форму с помощью специального настоя из корня аконита и лунного камня, который подавлял зов крови. Но сегодня, увлекшись работой в оранжерее и разговорами с Игнатом, она обнаружила, что старое зелье закончилось, а новое просто не успело настояться.