Через десять минут карета скорой помощи тронулась, и мы с Алексеем поехали следом. Леша ехал молча, сжав губы.

— Я представляю твоё детство в этом гадюшнике.

— Не представляешь, — я уткнулась взглядом в окно.

Я вспомнила майский вечер и пьяного мужчину, сминавшего моё тело в животном порыве. Я поёжилась от холода и обернула свой шарф еще раз вокруг шеи.

Мы подъехали к приёмной и я, открыв дверь, вышла наружу.

— Куда ты собралась? Сиди в машине, — прогремел Алексей.

Я мотнула головой.

— Леша. Она моя мать. Я хочу знать, что с ней.

— Какая ты упрямая. — Алексей глубоко вздохнул. — Пошли.

Я взяла Алексея под локоть, и мы прошли в приёмное отделение.

— Что это за чудо⁈ — громко воскликнула медсестра приемного отделения.

— Чудо, которому нужно ваше внимание, — Алексей усадил меня на лавочку и принялся своей харизмой сражать негодующий персонал. Что-то шепнул возрастной медсестре на ушко, и носилки с матерью исчезли за дверьми длинного коридора.

— Леша, что бы я без тебя делала, — я положила голову на плечо Алексея, присевшего рядом на лавочку. — Что сказали?

— Ждать, — коротко ответил мой муж.

— Ждать, — как в прострации вторила Алексею.

Через час уже любезная медсестра сообщила нам, что Дёмину Нину Дмитриевну положили в общую палату терапевтического отделения.

— Вы привезите вещи своей родственнице, — многозначительно посмотрев на меня, протараторила медсестра. — Мы надели на нее больничный халат, а то, в чём она была одета, утилизировали.

— Хорошо, — я кивнула в ответ.

— И копии документов подвезите.

Я опять кивнула в ответ. Одежда. То, что лежит в квартире, вряд ли можно назвать одеждой. Тряпье.

— Леша, поехали в магазин.

— Я понял, — со вздохом ответил Алексей, — Поехали.

Я сидела в белоснежном кабинете заведующего терапевтическим отделением, нервно сжимая Лешину руку.

— Сколько ей осталось? — осторожно спросила доктора, ничего не поняв из его медицинской тирады.

— Нисколько.

Как вердикт. От которого засверлило внутри, как от работы острой пилой по живым тканям. Страх, тревога, уныние дергали ниточки души в разные стороны, и от этой дикой игры начала кружиться комната.

— Вам плохо? — спросил доктор, нахмурившись.

— Нет. Всё нормально. Не каждый день узнаешь, что твоей матери отмеряно уже нисколько.

Я судорожно сжала подлокотник кресла.

— Цирроз. В той стадии, в котором он есть. К сожалению, нисколько. Самое жалкое зрелище — это человек, потерявший свою человечность. Уж простите за моё откровенное замечание.

— Когда-то она была нормальным человеком. Просто не все умеют справляться с трудностями, когда они комом валятся на голову. Спасибо вам.

Я приподнялась с мягкого кресла и вышла в коридор. Прислонившись спиной к холодной стене, слушала пульсирующие виски.

— Нисколько, — эхом звенели слова врача.

В коридор вышел следом Алексей.

— Аль, тебе плохо? Поехали домой.

— Я проведаю её и поедем, — устало ответила и уткнулась в его грудь.

— Малыш, я не знаю, что сказать тебе, — Лёша коснулся рукой моих волос, тихонько провел по голове.

— Ничего не говори. Просто будь рядом.

Я прошла в палату. Мать лежала среди белых подушки и одеяла, как серая мумия. И я, пододвинув стул, присела рядом.

— Аля, — я услышала голос, который я слышала лет пять назад, когда мы в последний раз разругались с матерью на почве слишком веселой жизни.

— Ну кто ж еще? Мам! — я с укором посмотрела на нее.

— А я все думала, как я сюда попала. Ты беременна? — спросила мать, скользнув по моему круглому животику.

— Да, мама. У тебя скоро родится внучка.

— Я уже ее не увижу. Понимаю, что уже конец. Только думала, что нагрянет быстрее. Прости, Аль.

— Ты же не только свою жизнь сломала, ты же и мою переломала.

— Мне так было тяжело после смерти твоего отца. И уныние с отчаяньем полностью сожрало меня.

— А я, мам? Я? Не была достойна твоей любви и внимания? Мне же многого не нужно было.

Я встала со стула и подошла к окну. Сильная, волевая Аля сейчас вот-вот расплачется как малое дитя.

— Мы могли бы прожить с тобой вместе это время в совершенно в другой тональности, а ты меня променяла на градусы и таких же любителей градусов, — я чувствовала металл в голосе, понимала, что обиды маленькой девочки здесь ни к чему. Ветер давности уже всё развеял. Осталось последнее. И моя мать как не цеплялась за жизнь ранее, так и не собиралась теперь.

— Передай отцу, что я его люблю, — с трудом добавила, — И тебя тоже, мам…

— Как дочку назовешь? — спросила мать после долгой паузы, в которой каждая из нас справлялась с душевным смятением.

— Кристина.

— Хорошее имя, — мать улыбнулась в первый раз за все время. — Я уверена, что она будет похожа на тебя, Алюшка.

Алюшка. Как в детстве.

— Я и впрямь сентиментальная дурочка, — подумала и украдкой смахнула слезу, которая не удержалась и выскользнула из краешка глаз.

— Мы с мужем в ожидании огненной девочки с упрямым характером.

Нисколько, отмерянное лечащим врачом, протянулось на десять дней.

Лешкина тревога на лице резанула пониманием случившегося. Я заглянула в его карие глаза, в которых прочитала всё.

Я проводила взглядом похоронную процессию. С матерью я попрощалась здесь, у порога зала, где прошло прощание с матерью.

— Отмучилась, — горестно произнесла Таисия Владимировна и сжала мою руку. Слёзы стояли в глазах. Я старательно их сдерживаю, но они катятся по щекам. Солёные и горькие. Жалко было нас обоих.

— Аля, поехали. На улице холодает, — Роман Калинин вышел из машины и подошел ближе, — Где кафе находится?

Я продиктовала адрес кафе, где пройдет поминание, и вместе с Таисией Владимировной присели на заднее сидение автомобиля.

— Если был жив отец, всё бы было по-другом, — пронеслась в голове привычная мысль.

Глава 29

— Мамаааааа!!! — я, наверное, не закричала, а скорее взвыла. От боли. Дикой, распирающей и сжимающей каждую клеточку твоего тела. А я-то думала кесарево сечение, и моя малышка прыгнет прямо из моего живота ко мне в руки.

Стремительные роды перечеркнули всё и ввергли меня в дикую панику. Справлюсь ли я? Спокойное лицо возрастной акушерки почему-то не успокаивало меня, а попросту бесило. Леша напросился сопровождать меня в скорой помощи, и по бледному и испуганному лицу вижу, что абсолютно не рад своей затее.

Естественно, его вид меня не воодушевляет, а от моих громких криков Алексей скоро грохнется на пол. На его лице я читаю те же беспокойные мысли, что и у меня — смогу ли я со своим узким тазом родить ребенка.

— Дышим. Глубоко и вместе считаем. Один, два…

Я собралась, глубоко вздыхаю, справляясь с новой волной боли, и вслух считаю вместе с грубоватым голосом акушерки. Ох!!! Тридцать давались до одурения тяжко, но после тридцати пяти пойдет на спад. По всем своим знаниям из медицинских справочников, которыми я резво приправляла себя все эти восемь с половиной месяцев, знаю, что, чёрт возьми, уже достаточно СКОРО! Боже, только бы довезли до больницы. Родить в карете скорой помощи не хотелось!

Я прошлась взглядом по крошечному личику. Столько волнений и трудов.

— Крис, — тихонечко прошептала и от умиления даже навернулись слезы.

Никогда не думала, что материнство может быть нежным, волшебным и волнительным. Все удвоенные ощущения обострились и мирно сосуществовали вместе. Чудно. И эта чудесная нить с родным существом может заполнять всю тебя, не оставляя ни одного свободного уголка души и клеточки тела.

Я потрепала рыжий пушок на голове дочки. Настоящая эльфийская принцесса! С требовательным голосом, умными глазками… и легким напоминанием об её отце. Что-то было неуловимое в ней, как далекий отголосок его образа, туманное отражение Руслана. Призрак моей жизни. Я всё реже думаю о нём. Старательно взвешиваю и раскидываю свои чувства на мельчайшие молекулы. Есть ли там его незримое присутствие?