— Не через слуг?

Она смотрела на него чуть дольше положенного.

— Откуда вы знаете именно эту формулировку?

На этот раз пауза возникла уже у него.

— Потому что моя тётка с некоторых пор никому не доверяла в доме, — сказал он наконец. — Даже старым людям. Это началось около месяца назад.

— После чего?

— Если бы я знал, мне не пришлось бы приходить к вам.

Он говорил ровно, но не уклонился. Это тоже было примечательно.

Елизавета подошла к полке, достала чистый стакан и налила себе воды. Руки слушались хуже, чем хотелось. Князь заметил это и, к её раздражению, заметил верно.

— Вы не спали.

— А вы?

— Тоже нет.

Ничья.

— Зачем вы пришли без слуг? — спросила она.

— Чтобы никто не слышал этого разговора. И чтобы проверить, станете ли вы говорить со мной, если рядом не будет моего дома, моего имени и привычки всех вокруг мне подчиняться.

— И каков итог проверки?

— Пока неокончательный.

Это было почти похоже на честность.

За окном кто-то прошёл по двору, скрипя сапогами по насту. Оба одновременно повернули головы на звук, и эта короткая синхронность раздражающе напоминала, как быстро люди, не доверяющие друг другу, начинают слушать одно и то же.

— Мне нужен список того, что княгиня покупала у вас в последние недели, — сказал Алексей Оболенский. — Всё, что вы успели запомнить до кражи.

— А мне нужен ответ, почему ваша тётка звала именно меня перед смертью.

— Возможно, потому что считала, что вы уже понимаете больше, чем ей следовало бы вам знать.

— Это слишком удобный ответ.

— Зато правдоподобный.

Елизавета поставила стакан и облокотилась на край стойки, чтобы скрыть слабость в ногах. Вчера он был просто опасным человеком из траурного дома. Сегодня — опасным человеком, который стоял среди её разбитых окон и разговаривал так, будто признавал в ней не фигуру из низшего сословия, а участницу игры. От этого становилось не легче. Только сложнее.

— Ваша тётка заказывала составы под шифром, — сказала она. — Один знак повторялся часто. Ещё один — только в последних записях. И был медальон с тем же знаком. Внутри — адрес: Гороховая, семнадцать. После вечерни.

Он медленно снял перчатку.

— Почему вы не сказали об этом сразу?

— Потому что не имею привычки выкладывать всё человеку, который вчера ночью прислал ко мне слугу за книгами, не объяснив толком зачем.

Лицо его осталось спокойным, но в голосе появилась сталь:

— Я не посылал никого за книгами ночью. Только утром. И не слугу, а старшего управляющего.

Елизавета выпрямилась.

— Значит, ночью ко мне приходили от вашего имени.

— Или от имени моего дома. Это не одно и то же.

Он сказал это быстро, без эффектной паузы, и именно потому ей захотелось ему поверить. Ненадолго. Не до конца. Но поверить, что и в его доме есть люди, которые действуют мимо него.

Это делало положение только хуже.

— Гороховая, семнадцать, — повторил князь. — Это дом в двух кварталах отсюда. Съёмные квартиры на верхнем этаже и лавка фарфоровщика внизу.

Фарфоровщика.

Слово зацепило мысль.

— Почему вы знаете?

— Потому что я вырос в этом районе раньше, чем меня перевели в основной дом, — ответил он. — И потому что моя тётка любила поручать мне то, что сама считала недостойным внимания лакеев.

В этой фразе впервые мелькнуло что-то личное, не рассчитанное на впечатление. На секунду он перестал быть только князем и стал мужчиной, которого когда-то слишком рано научили понимать семейные тайны.

Елизавета запомнила это, как запоминают интонацию, способную пригодиться позднее.

— Значит, вы предлагаете мне сидеть здесь и ждать, пока кто-нибудь ещё залезет в окно? — спросила она.

— Я предлагаю вам поехать со мной к фарфоровщику.

— Днём?

— Именно. Ночью мы будем слишком заметны.

— Мы?

Он посмотрел на неё так, будто не ожидал, что её удивит именно это.

— Вы нашли адрес. Вы знаете больше, чем я о составе, который принимала тётка. И если записка адресована вам, оставлять вас в аптеке одну, как теперь выяснилось, просто неразумно.

Последнее слово прозвучало почти резко. Не забота. Констатация.

И всё же она уловила в нём больше, чем холодный расчёт.

— А если это ловушка? — спросила Елизавета.

— Тем более я поеду с вами.

Она молчала, глядя на него. Принять помощь значило приблизить человека, которого она ещё не понимала. Отказаться — остаться на месте, где уже показали, как легко сюда войти. Выбор, на первый взгляд, был между риском и риском. Но некоторые риски хотя бы позволяли идти вперёд.

— Мне нужно переодеться и закрыть лавку, — сказала она наконец.

— У вас есть десять минут.

— Вы распоряжаетесь в моём доме?

— Нет. Просто через десять минут я сам начну этим заниматься, а вам это вряд ли понравится.

Она удержалась от улыбки с трудом. И почти рассердилась именно на это. Не время было замечать, что его упрямство слишком легко вступает в спор с её собственным.

Параску она отпустила на удивление просто: та, увидев князя у двери, тут же стала тише и даже попыталась присесть в неуклюжем подобии почтительного реверанса. Но в глазах её мелькнул такой быстрый, цепкий страх, что Елизавета отметила это сразу. Не восхищение знатным господином. Не обычная тревога бедной женщины при виде дворянина. Страх быть замеченной.

— Сегодня лавка откроется позже, — сказала Елизавета. — Придёшь к полудню.

— Как скажете, барышня, — отозвалась Параска, не поднимая глаз.

Слишком покорно.

Князь ждал у входа, пока она надевала тёмное шерстяное платье и тёплый плащ. В его молчании не было нетерпения — только внимание. Это внимание чувствовалось почти физически. Когда она вышла, он бросил короткий взгляд на её запястье, где уже проступил синяк, и отвернулся прежде, чем это могло стать неловкостью.

Экипаж действительно был без герба и без свиты. Скромнее, чем следовало ожидать от Оболенского. Внутри пахло морозом, кожей и дорогим табаком, не приторным, а сухим. Они сели друг напротив друга. Колёса тронулись, и аптека на Гороховой исчезла за серым стеклом.

Дорога заняла всего несколько минут, но за это время молчание успело сменить форму. Вначале оно было настороженным, потом — деловым, а затем начало становиться чем-то третьим: тем пространством, где двое уже понимают, что каждый из них думает не только о деле, но и о другом человеке в нём.

— Вы не похожи на женщину, которая полезет на человека с ножом из-за тетради, — сказал Алексей Оболенский, глядя не на неё, а в окно.

— А вы не похожи на человека, который станет обсуждать это в экипаже.

— Значит, ночь была действительно скверной.

— Вы опасаетесь за меня или за то, что я могу узнать?

Теперь он всё-таки повернулся к ней.

— Я опасаюсь беспорядка в деле, где и так слишком много теней. А за вас… — Он чуть заметно помедлил. — За вас мне приходится опасаться хотя бы потому, что убийца, по-видимому, считает вас частью этой истории.

Не признание. Не любезность. И всё же сердце у неё отозвалось быстрее, чем следовало.

Дом на Гороховой, семнадцать, оказался трёхэтажным, с лавкой на первом этаже и выцветшей вывеской: «Фарфоръ и стекло. М. Беккеръ». В окне стояли чайные пары, кувшины, блюда, статуэтки пастушек под стеклянными колпаками. Обычная торговля. Убедительная в своей обыденности.

Хозяин лавки, сухой немец с идеальной проборкой и тёплыми пальцами, сразу узнал князя, но из всех сил постарался этого не показать. Елизавету он окинул профессиональным взглядом торговца, который оценивает не только платье, но и степень намерения что-то купить.

— Сударь, сударыня, чем могу служить?

— Нас интересуют особые заказы, выполненные для дома Оболенских в последние месяцы, — сказал князь.

Господин Беккер моргнул.

— Особые… заказы?

— Фарфоровые флаконы. Возможно, кофейные чашки. Может быть, небольшие аптечные сосуды с ручной росписью или семейным знаком.