— Ого. — сказала Лилька, успев заглянуть ей в рот: — ты Валька как акула — такие зубища белоснежные и крепкие, в два ряда! А еще красивые! Наверное, с тобой целоваться классно… давай поцелуемся⁈ С языком!
— Ты чего, дурная? Отцепись от меня, Бергштейн! — Валя упирает крепкую ладонь прямо в лоб девушке: — я только зубы почистила! Даже кофе не пила с утра!
— Опять из-за тебя Гоги Барамович в команду придет жаловаться, что ты парней в Негритянке зашибла? — рассеянно интересуется Маша, глядя на розовеющую полоску над краем леса: — мы теперь команда первой лиги, Федосеева, прекращай население тиранить.
— Да уйди ты от меня, оглашенная! — говорит Валя в сердцах, удерживая Лилю на вытянутых руках: — кто-нибудь, заберите Лильку от меня! Желательно к ветеринару, чтоб ей димедрола поставили!
— Как прекрасно что все с утра полны энтузиазмом и энергией. — сказал Виктор, становясь рядом с Машей и глядя туда же, куда и все: — вон там значит встанем, а? Лилька! Хватит к Вале приставать!
— У нее во рту так красиво! Как во дворце!
— Там белоснежные колонны
— Зубов сверкающий парад,
И бархат дёсен, как погоны,
Багряным пламенем горят. — чеканит Юля Синицына, что-то стремительно записывая в свой блокнот.
— Чего? — моргает Алена Маслова: — это чего такое было? Юлька пишет оду Валькиному рту?
— Колонны мрамора белеют,
Эмали ангельская гладь,
И дёсен бархат розовее,
Чем майских роз цветущий ряд!
Восстань, советская поэма!
Греми, торжественный хорал!
Се — рот Валюши! Се — эмблема
… — задумывается Синицына: — какая рифма к слову «ХОРАЛ»? Блистал, упал, пенял, сосал…
— Девочки! Все сюда! Я вас осмотрю! Если кто сопливит, носом там швыкает или чувствует себя неважно — сразу говорите! У нас через неделю матч, если вы все сегодня заболеете — то меня точно уволят! — говорит Жанна Владимировна, уперев руки в бедра: — Вить! Проследи чтобы долго с голой грудью не стояли, по утрам холодно! Прогноз передавали что пять градусов, так что воздушные ванные следует ограничить — от одной и до трех минут!
— … сосал — бросал. Передавал? Хм. О! Се — рот Валюши! Се — эмблема, всего что Ленин завещал!
— Посадят тебя за антисоветчину, Синицына…
— Дуся, а ты правда — с Князевым? С Серегой⁈ А… как он? В смысле — он же высокий и сильный такой, а ты… ты тоже такая… ничего… — Лиля обходит Кривотяпкину по дуге, разглядывая ее так, словно видит в первый раз: — он тебе ничего не сломал? Все на месте? Проверяла?
— Виктор Борисович! А что с Масловой делать, она снова титьки дома оставила!
— Маркова, щас как врежу! Ууу, гадина! У самой-то…
— Витька, а у меня бюстгальтер с земляничками, детский прямо какой-то, можно я сразу без него, а? Или… вот посмотри — не слишком детский? Несерьезный такой…
— Виктор Борисович! А у меня слишком вызывающий! Вот! Ай!
— Господи, еще не время, Железнова, прикройся!
— Мария Владимировна! Вы чего деретесь… опять!
— Железнова — а ну застегнулась! Бергштейн — стоять! Смирно! Руки по швам! Ты можешь к людям хотя бы пять минут не приставать⁈ Маркова — а ты масла в огонь не подливай…
— Масла… Маслова… — толкает стоящую рядом девушку Лиля. Аленка — закатывает глаза. Где-то фыркает от сдерживаемого смеха Саша Изъюрева, которая конечно же все это время была рядом.
— Заткнулись, курицы! — свирепеет Маша: — а ну построились! Развели тут… бардак! Железнова, вот не посмотрю, что ты «гений поколения», ущипну за задницу так, что синяк останется! Лилька, Аленка — ну что за детский сад! Собрались! Через двадцать минут скорый поезд «Москва-Челябинск» пройдет, две минуты позора и пойдем шашлыки жарить. Витька, ну хоть ты им скажи!
— Да. — вступает в разговор Виктор: — впереди у нас волнующий акт эксгибиционизма. Я, кстати, если что — не настаиваю. Играли вы как надо, всеми горжусь, а спор все равно дурацкий был, просто чтобы вы играли как следует. Жанна Владимировна говорит, что холодно, так что можно обо всем забыть и шашлыки сразу начать жарить, Лиля команде ящик «Массандры» выделила, так что давайте просто выезд на природу устроим, тем более что все заслужили.
— Вот как заговорил… что скажете? — Маша упирает руки в бока и осматривает девчат, столпившихся перед ней. Эта неугомонная Бергштейн, молчаливая и суровая Кривотяпкина, Маркова в своих очках, Синицына с черным блокнотом и карандашом в руках, Федосеева, монументальная и величественная, как всегда, Железнова, ведущая себя как капризная принцесса, Маслова, зыркающая глазами на Кривотяпкину, Аня Чамдар, стоящая чуть позади прочих и Маринка Миронова, не выспавшаяся и все еще клюющая носом.
Салчакова на больничном, Кондрашова «в глупостях» участвовать отказалась, кого еще не хватает?
— Ну… вообще-то не сильно охота с голыми титьками перед проходящим поездом… а вдруг там бабушка моя едет? Или дед Пахом из деревни? — бормочет себе под нос Алена Маслова: — ладно бабка, что ей станется, а деда еще удар хватит. Апоплексический. Увидит столько титек в ряд и все — готов.
— Чего тебе-то боятся, Маслова? У тебя все равно нет ничего…
— А это что такое⁈ Вот, видишь! Все у меня есть!
— Жанна Владимировна! У Масловой прыщики спереди выскочили, их бы зеленкой прижечь! Два таких маааленьких…
— Это грудь!
— А по размерам — прыщики… сейчас мы их тебе зеленкой…
— Прижгем мы прыщики зеленкой, трагично освещая путь ланитам, персям девы юной, что так хотела свой объем. Белый стих.
— Ну вот и хорошо. — хлопает в ладоши Виктор: — значит двадцать минут еще, а? Костер разжигайте, шашлыка я намарировал вчера на бригаду… а я пока на холм поднимусь.
— А ты-то куда? — хмурится Маша.
— Это… — чешет в затылке он: — так я ж Ростовцеву тоже пари проиграл. Геннадию Владимировичу, тренеру «Медведей». Сгоряча пообещал, что вы их выиграете. Вот и…
— Погоди-ка… — Маша усиленно трет лоб ладонью: — ты же с нами поспорил что если мы проиграем, то мы перед поездом майки задираем, а если выиграем, то ты задницу показываешь. А с Ростовцевым поспорил что… на что?
— Да почти на то же самое… — разводит руками Виктор: — так я пойду, наверное. Склон крутой, надо бы успеть…
— Постой. — девушка вытягивает руку вперед: — дай-ка сообразить. То если — выиграли бы мы или проиграли — ты все равно бы на холме стоял? Ты что, больной так спорить?
— В тот момент ничего другого в голову не пришло… — он снова развел руками, на этот раз — как будто извиняясь.
— Так ты эксгибиционист. — тыкнула в него пальцем Маша: — это ты по парку культуры и отдыха в черном плаще ходишь и перед одинокими женщинами его распахиваешь! Признавайся, тебе это удовольствие доставляет — терроризировать население своим хтоническим… этим!
— Мария Владимировна… — качает головой Виктор: — как вы могли подумать. Вечерами я занят. Я распахиваю свой плащ перед женщинами по утрам, перед тренировками.
— Ты мне шуточками не отделаешься, Витька! Какого черта ты так споришь? И что… зачем тебе сейчас на склон лезть? Ростовцеву скажешь, что выполнил и все, что он — контролировать будет? И вообще… детское пари какое-то.
— Ну, детское, не детское, а выполнять надо. Не давши слово держись, а давши слово — … соответственно. — вздыхает он. Маша смотрит на своего тренера.
— Скотина ты Витька… — прищуривается она: — чертов манипулятор. Вот как с тобой? Теперь и у нас обратного пути нет.
— Обратный путь есть всегда.
— Только он для нас неприемлем… Эй, курицы! — она поворачивается к остальным девчонкам: — слушайте сюда! Я с Витькой пошла, на холм. Вы можете оставаться, пока костер разожгите.
— Чего⁈ Но… зачем? Витька… Виктор Борисович же сказал, что не нужно!
— Да! Останемся на поляне, шашлыки и «Массандра»… скоро тепло станет.
— Я сама пойду. — говорит она, отвечая на вопросительные взгляды: — для меня это важно. Я дала слово, я играла и проиграла. Понятно, что Витька тут пытался с нами в психологию играть, чтобы стимул был, и чтобы мы серьезно к матчу отнеслись, но ведь если я сейчас не сделаю этого, то в следующий раз уже не буду такое пари серьезно воспринимать. Да и в душе останется… осадочек. Как будто струсила. Конечно, страшновато перед поездом так становиться, но в этом-то и смысл, верно? Чтобы было страшно. Или стыдно. Иначе зачем пари вообще? Так что… это ловушка, девочки.
