Ежедневные испытания превратились в рутину, но рутину предельно напряженную. Я часами стоял у верстака, гипнотизируя взглядом пульсирующий выхлопной патрубок, и прислушивался к каждому такту. Любое изменение тональности заставляло желудок сжиматься. Механизм жил, дышал, потреблял топливо и методично изнашивал сам себя, неумолимо приближаясь к очередной поломке. Нам нужно было нащупать предел прочности каждого узла, выдавить из конструкции все детские болезни до единой.

В одно из таких промозглых утр скрип полозьев за окном возвестил о прибытии гостей. Дверь мастерской подалась внутрь, впуская плотный клуб морозного пара, из которого шагнул Кузьмич. Главный доменщик Невьянского завода выглядел так, словно сам только что вышел из-под пресса. Его тулуп окаменел от стужи, а усы обросли сосульками. Он не стал тратить время на приветствия или долгие расшаркивания. Молча стянул толстые рукавицы, бросил их на верстак и полез за пазуху, извлекая на свет божий аккуратный сверток из промасленной ветоши.

— Принимай, Петрович, — просипел старик, разворачивая ткань огрубевшими пальцами. — Отлил точь-в-точь по твоим каракулям. Всю ночь над вагранкой шаманил, хром в шихту дозировал, как аптекарь яды.

На промасленной тряпке тускло блеснули четыре поршневых кольца. Я подхватил одно из них, пальцем стирая излишки смазки. На ощупь металл оказался удивительно гладким, с характерно графитовым отливом. Это был нетипичный чугун. Сплав, обогащенный хромом, обещал совершенно иную упругость и термостойкость. Я слегка нажал на края замка — кольцо подалось с изрядным усилием, демонстрируя отличные пружинящие свойства.

Мирон, отложив ключ, уже стоял рядом, жадно разглядывая принесенные сокровища.

— Глуши Зверя, Мирон, — скомандовал я, кивнув на урчащий двигатель. — Будем вскрывать пациента. Родные поршневые уже на ладан дышат, сапунит мотор безбожно.

Процесс трепанации нашего чугунного подопытного занял не больше двадцати минут. Мы скинули головку блока, открутили шатунную крышку и вытолкнули поршень наружу. В нос тут же шибануло едким запахом горелого масла и перегретого железа. Я подцепил отверткой верхнее компрессионное кольцо и брезгливо бросил его на доски стола. Бывшая стальная пружина превратилась в тонкую, отполированную до зеркального блеска фольгу.

— Двадцать моточасов, — констатировал я, разглядывая износ. — Вдвое больше, чем в прошлый раз, но для нормальной работы это все равно катастрофа. С таким ресурсом вездеход до Тагила может и доедет, а вот обратно его на быках тащить придется.

Мирон хмыкнул, протерев край цилиндра чистой тряпкой, и взял в руки одно из колец Кузьмича. Он аккуратно завел его в нижнюю канавку поршня, действуя с нежностью часового мастера. Щелчок замка прозвучал сухо и звонко. Допуски оказались идеальными.

— А ну-ка, — молодой механик протолкнул поршень в гильзу. Тот вошел плотно, с глухим чавкающим звуком вытесняемого воздуха. — Сидит как влитое, Андрей Петрович. Ни малейшего люфта.

Я повернулся к Кузьмичу, который молча наблюдал за нашими манипуляциями, прислонившись спиной к косяку.

— Смотри, Илья Кузьмич, в чем тут фокус, — начал я, указывая на старое и новое кольца. — Сталь прочная, да. Но она вязкая. При постоянном трении всухую или при масляном голодании она моментально «плывет», стирается и задирает стенки цилиндра. А этот чугун с хромом — он гораздо жестче. И главное: в его структуре есть свободный графит.

Кузьмич нахмурился, внимательно слушая мои объяснения.

— Это что же выходит? — переспросил он, подняв глаза. — Он сам себя мажет, что ли?

— Именно так, — кивнул я, затягивая гайки на шатуне. — Графит работает как твердая смазка. Даже если масляная пленка на мгновение порвется от дикой температуры, кольцо не приварится к гильзе. Оно скользнет по собственной графитовой пыли. Плюс хром придает ему упругость, не давая сломаться от вибрационных ударов.

Мы собрали двигатель, залили свежую порцию масла и вручную провернули маховик. Компрессия ощущалась просто чудовищная. Мужикам пришлось навалиться на пусковой ремень втроем, чтобы проломить сопротивление сжатого воздуха. Дизель чихнул сизым дымком, огрызнулся выхлопом и моментально схватил ровный, густой ритм.

— Накидывай полную нагрузку на три часа! — крикнул я сквозь грохот. — Подключайте сразу и жернова, и насос. Пусть попотеет.

Следующие сто восемьдесят минут мы не отходили от Зверя. Вибрация передавалась сквозь подошвы сапог прямо в зубы. Я стоял у выхлопного патрубка, ловя малейшие изменения цвета дыма. Обычно при максимальной нагрузке старые кольца начинали пропускать струю масла в камеру сгорания, и выхлоп чернел, застилая двор чадом. Сейчас из трубы вырывалось лишь прозрачное, дрожащее марево сгоревшего дизеля. Никакой копоти.

Когда таймер на моих карманных часах отмерил положенные три часа, я рубанул по клапану подачи топлива. Двигатель фыркнул и заглох. Наступила звенящая тишина, в которой отчетливо слышалось потрескивание остывающего металла. Мы снова взялись за ключи, несмотря на обжигающий жар деталей. Любопытство жгло сильнее горячего чугуна.

Уровень масла в картере остался практически прежним. Расход горючего тоже порадовал.

Мирон вытащил поршень и положил его на стол. Кузьмич приблизился вплотную, щурясь близорукими глазами. Он провел мозолистым пальцем по рабочей кромке кольца, стирая масляную пленку. Поверхность обкаталась, приобретя матовый лоск, но не потеряла ни сотой доли миллиметра толщины. Никаких задиров. Никакого выкрашивания краев. Износ был абсолютно равномерно-гладким.

Суровое, изрезанное морщинами лицо старого доменщика дрогнуло. Уголки его губ поползли вверх. Он аккуратно хлопнул мозолистой ладонью по стынущему блоку цилиндров.

— Чугун мой, а наука твоя, Андрей Петрович, — произнес он с нескрываемой гордостью в голосе. — Вместе большое дело выходит. Я теперь этот рецепт в секретном скиту запру, передавать только по наследству стану.

За соседним столом Мирон усердно заполнял разграфленные листы толстого журнала. Каждые полчаса он педантично снимал показания. Температура охлаждающей жидкости, замеряемая спиртовым градусником в расширительном бачке. Обороты коленвала. Расход дизеля по мерной шкале бака. Но главной его гордостью был самодельный трубчатый манометр — изогнутая стеклянная трубка с запаянным концом, внутри которой пульсировал столбик масла, сжимая пузырек воздуха. Чем сильнее сжимался воздух, тем выше было давление в картере.

Процесс наблюдения за этим столбиком натолкнул Ефима Черепанова на фундаментальную мысль. Старый механик долго сидел на корточках возле манометра, раскуривая трубку и пуская сизые кольца дыма в потолок.

— Разбрызгиванием сыт не будешь, — наконец подал голос Ефим, ткнув мундштуком трубки в масляный поддон. — Коленвал шлепает по маслу, раскидывает его по стенкам — это баловство. Пока обороты малые, оно вроде работает. Чуть поддашь жару — вкладышам сухо станет, а на сухую их провернет к чертовой матери.

Он поднялся, хрустнув коленями, и подошел к доске с чертежами.

— Надо масло силой гнать, — продолжил он, рисуя пальцем невидимые контуры узлов. — Прямо в шейки вала, под напором. Сделать насос маленький, на шестеренках. Взять две шестерни, засунуть в коробку плотную. Одна крутится от вала, цепляет масло зубьями и продавливает в трубку. Давление такое будет, что вкладыши на масляном клине всплывут, железо об железо тереться перестанет.

Мысль Ефима была точным пересказом классической системы смазки. Я одобрительно кивнул. Реализация этой идеи ложилась на плечи нашего бессменного кузнеца-ювелира.

Архип получил эскизы шестеренчатого насоса и ушел, покачивая головой, в свою кузню. На этот раз он не стал ругаться. Опыт точной нарезки зубьев был у него еще со времен сборки понижающего редуктора для прокатного стана. Он выбрал отличные бронзовые болванки. Металл податливый, но достаточно износостойкий для работы в масляной ванне. Стук зубил и визг обработки металла доносились из-за его дверей два дня кряду. Архип выверял каждый зазор между зубьями, подгоняя их так, чтобы насос не просто гонял жижу по кругу, а создавал реальный подпор.