Когда Архип притащил выхлопную трубу, Мирон присвистнул. Это была исполинская конструкция, возвышавшаяся над крышей кабины почти в человеческий рост. Гладкое железо, аккуратные сварные швы — труба напоминала перископ какой-то фантастической подземной лодки. Я настоял на такой высоте не из эстетических соображений. Сажа и дым дизеля — штука едкая и грязная, и нам совсем не улыбалось, чтобы машинист задохнулся через версту пути.

К тому же, был и психологический момент. Лошади на станциях и так будут коситься на наш железный гроб с опаской, а если он еще и будет пыхать им прямо в морды вонючим черным облаком — лошади как минимум могут разбежаться. Высокая труба уводила выхлоп в небо, рассеивая его далеко над дорогой. Архип приладил сверху конусообразный зонтик от дождя. Вся эта конструкция придавала локомотиву какой-то вызывающий вид, окончательно стирая сходство с мирными паровыми машинами прошлого.

Когда мы подвели предварительные итоги по массе, Ефим Алексеевич долго тер глаза, не веря цифрам. Без громоздкого котла, наполненного тоннами воды, без кирпичной кладки топки и огромного запаса дров, наш локомотив «похудел» почти наполовину. Около двух тонн мертвого веса в сухом состоянии. Для наших узкоколейных рельсов, которые мы укладывали с таким трудом, это было благословением. Нагрузка на ось уменьшилась кратно, а значит, пути прослужат дольше, и риск того, что рельс лопнет под нагрузкой, сводился к минимуму.

Я видел, как это знание меняет выражение лица мастера. Он всю жизнь мечтал построить поезд, паровоз, а теперь перед ним стоял юркий и злой хищник. Компактность давала нам преимущество в мобильности и скорости постройки. Мы могли клепать такие машины гораздо быстрее, чем любые паровозы, а их обслуживание не требовало целой армии кочегаров и водовозов. Это была победа разума над массой, и вкус этой победы был слаще любого самого дорогого вина.

Наблюдать за Ефимом Алексеевичем в процессе финальной доводки было одно удовольствие, если не считать того, что мастер периодически впадал в ступор от отсутствия привычных вещей. Я видел, как он по привычке работы с паровыми двигателями шарит глазами, пытаясь отыскать манометр давления пара. Его рука непроизвольно дергалась к рычагу инжектора воды, которого здесь не было и в помине. Работа над паровыми машинами въелась в него намертво, и каждый раз, осознавая отсутствие котла, он смачно чертыхался под нос.

— Тьфу ты, пропасть! — Ефим в очередной раз отдернул руку от пустого места на стенке кабины. — Опять ищу, сколько там в пузе накипело. Сила привычки, Андрей Петрович, она похлеще любого кандального цепа будет. Всё кажется, что взорвемся сейчас к чертям, ежели воду не подам.

Мирон, копавшийся внизу у редуктора, каждый раз взрывался звонким, молодым хохотом. Сын явно получал истинное наслаждение от конфузов отца.

— Батя, ты еще уголька попроси подкинуть! — подначивал он, высовываясь из-под рамы с перемазанным лицом. — Вон, Сенька-кочегар без дела сидит, скучает. Дай ему лопату, пусть воздух кидает!

Ефим лишь огрызался, но в его ворчании не было злости. Он сам понимал комичность ситуации, но перестроить мозг, привыкший к шипению и жару топки, на ровный и сухой стук дизеля было непросто.

Настал момент тестового запуска. Мы выкатили раму локомотива на заводской двор. Вокруг собралась толпа рабочих — литейщики, кузнецы, подмастерья. Все замерли, боясь пропустить момент. Воздух в мастерской остывал, вечерние тени удлинялись, и только наш Зверь тускло поблескивал в лучах заходящего солнца. Я стоял рядом с Мироном, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Дизель схватил не сразу. Первый оборот маховика — тишина. Второй — сухой кашель. А на третий из высокой трубы вырвалось кольцо сизого дыма, и двор огласился гулким рыком. Редуктор принял момент, шестерни мягко вошли в зацепление, и локомотив… он поехал. Медленно, со скрипом притирающихся колодок, преодолевая инерцию двух тонн железа, он прополз вперед на два метра. Колеса провернулись уверенно, без пробуксовки. Это было оно. Движение. Победа.

Ефим Алексеевич медленно снял засаленный картуз. Он долго стоял неподвижно, глядя на то, как дизель ровно чеканит такт в недрах рамы. Затем он медленно вытер лицо этим самым картузом, размазывая сажу и пот по морщинам, и повернулся ко мне. В его глазах стояла какая-то странная, почти детская растерянность, смешанная с торжеством.

— Ну, Мирон… — голос мастера дрогнул и осекся. — Теперь мы с тобой точно в историю попали. Слышь, Петрович? Первый в мире поезд соорудили… без котла и без дров, без этой вечной мороки с паром. Сами не понимаем, чего натворили.

Мирон, который уже успел запрыгнуть на подножку и теперь победно сжимал рычаг, не удержался от финальной шпильки. Он сиял, как начищенный медный таз, и его восторг был почти физически осязаемым.

— С трубой, батя! — весело выкрикнул он, хлопая ладонью по горячему металлу. — Поезд-то с трубой, только она выхлопная, как говорит Андрей Петрович, а не дымовая. И дым из нее другой, не как копоть от сырых березовых дров!

Мы стояли и смеялись, глядя на это рокочущее чудо техники. Мы понимали, что впереди еще месяцы каторжного труда: нужно подогнать тормозную систему, которая пока работала через пень-колоду, отладить смазку редуктора, чтобы он не завыл через версту пути. Нужно было установить фонари для ночных рейсов из керосиновых ламп и звуковой сигнал — вместо привычного парового гудка мы решили использовать мощный медный раструб с ручным мехом, издававший звук, похожий на рев раненого мамонта.

Черепановы клялись, что к осени всё будет готово. Первый полный рейс по ветке Невьянск — Тагил. Я смотрел на уходящие вдаль рельсы и знал: этот день изменит всё. Расстояния на Урале, которые раньше измерялись неделями изнурительной тряски, скоро сожмутся до нескольких часов уверенного стального хода. Мы не просто строили машину — мы сшивали эту землю стальными нитями, и первый узел был завязан здесь, в этом задымленном невьянском дворе. Шаг за шагом. Трак за траком. История больше не шла пешком — она катилась на дизельной тяге.

Октябрьское утро в Невьянске выдалось колючим, пропитанным сырым туманом и тем специфическим предвкушением, которое обычно предшествует либо большой катастрофе, либо великому триумфу. Я стоял на перроне, если так можно было назвать наспех сколоченный деревянный настил, и чувствовал, как под подошвами сапог мелко дрожит земля. Это не было землетрясением — это вибрировала толпа.

На станции собралось столько народу, что, казалось, заводы Невьянска на сегодня просто вымерли. Мастеровые в промасленных фартуках, крестьяне из ближайших деревень, пришедшие поглазеть на «чудо», пузатые купцы, кутающиеся в лисьи шубы, и даже чиновники из горного правления в мундирах с иголочки. Воздух был наэлектризован. Люди переговаривались вполголоса, бросая взгляды на стальную колею, уходящую в туманную даль тайги. Слух о том, что Воронов и Черепановы построили «самоходку, что без лошади бегает», превратил обычный рабочий день в некое подобие языческого празднества. Офицеры гарнизона, придерживая сабли, пытались сохранять на лицах выражение профессионального скепсиса, но я видел, как их взгляды то и дело возвращаются к черному силуэту, замершему на путях.

А на путях стоял он. Наш первенец. Приземистый, подчеркнуто функциональный и до невозможного неказистый. Это не был изящный паровоз из картинок будущего, весь в медных трубках и пафосном паре. Это был кусок концентрированной воли, отлитый в темном металле. Широкая кабина локомотива возвышалась над рельсами, словно капитанский мостик сухопутного фрегата. Высокая выхлопная труба, сработанная Архипом, смотрела в небо с вызовом. Позади локомотива застыли четыре платформы, до краев груженные невьянским железом. Сотни пудов мертвого груза. Поверхность рельсов под колесами блестела, словно натертая маслом, — серебристые нити, связывающие этот момент с будущим, которого здесь быть еще не должно.