Я напрягаюсь, стиснув зубы. Мои мышцы напрягаются. Сергей опускает глаза и весело улыбается.

— Ты сильный, — смеется он, глядя на то, как мои руки напрягаются, пытаясь освободиться. — Но ты недостаточно силен, чтобы сломать наручники, глупая маленькая сучка.

Но я просто улыбаюсь про себя. Он прав, но снова неправ. Я не могу сломать наручники своей собственной грубой силой. Но мне не нужно разрывать свои оковы. Мне просто нужно разорвать то, к чему я привязан.

Эта тюрьма финансируется военными. Я был в армии — в России, но все военные одинаковы, когда дело доходит до денег. Все — от оружия, из которого мы стреляем, до танков, на которых мы ездим, до стульев, на которых мы сидим в офисах, — было приобретено по самой низкой цене.

Эта тюрьма была построена для того, чтобы вечно держать таких людей, как я, прикованными. Но это кресло было изготовлено кем-то, кто пытался сэкономить полцента, срезав все возможные углы.

Мои мышцы напрягаются все сильнее и сильнее. Наручники впиваются в кожу до крови. Сергей смотрит на меня со смесью веселья и замешательства.

— Какого черта ты вообще пытаешься...

Скрипит металл. Моя челюсть сжимается так сильно, что болит лицо. Я рычу, и Сергей бледнеет, отступая назад.

— Прекрати! — Он выплевывает. — Ты никогда не выберешься...

С грохотом и звуком выворачивающегося металла кресло разламывается по швам, дерьмовая сварка трескается от напряжения. Я вскакиваю на ноги, рыча, как медведь в клетке, который только что вырвался на свободу. Мое тело вытягивается, я выпрямляюсь, нависая над испуганным Сергеем. Наручники болтаются на кровоточащих запястьях, подлокотники кресла болтаются на них.

Лицо Сергея бледнеет, когда мой взгляд останавливается на нем.

— Черт…

Я врезаюсь в него, практически вдавливая в стену своим телом. Игла падает, и мой ботинок опускается на нее, разбивая вдребезги. Я рычу, когда моя рука вытягивается вперед, мои пальцы сжимаются на мясистом горле Сергея.

Но я жду. Я просто держу его, наблюдая, как он плачет и мочится.

— Пожалуйста! — Он умоляет, как настоящий хулиган без когтей. — Подожди, пожалуйста! Пожалуйста, Максим! Пощади!

Я слабо улыбаюсь. — О, я не собираюсь тебя убивать, — рычу я. — Но ты пожалеешь, что я этого не сделал.

Я засовываю руку в его карман и вытаскиваю ключи от своих наручников. Они соскальзывают с моих запястий и оказываются на его. Я привязываю другие концы к металлическому операционному столу.

Я обвожу взглядом комнату. И я почти смеюсь над иронией того, что я снова здесь, где все началось.

Несколько месяцев назад я увидел здесь Куинн, и мой план рухнул. Я не мог использовать ее как щит. Я не смог довести свой побег до конца.

Мой взгляд останавливается на большой красной кнопке у двери. Затем я поворачиваюсь и свирепо смотрю на Сергея.

На этот раз у меня не возникнет такой проблемы.

— Ты у меня в долгу, ты же знаешь.

Я ухмыляюсь, возвращая Джун футляр от гитары и шапочку-бини, а затем обнимаю ее.

— Я действительно это знаю.

Она улыбается мне в ответ. — Я просто шучу, ты же знаешь, что ничего мне не должна.

— Да, должна.

Она смеется и подталкивает меня к машине. — Ну, поехали!

Я обнимаю ее еще раз, прежде чем прыгнуть за руль, завести двигатель и вырулить на 155-е шоссе, ведущее из Нэшвилла.

Предполагается, что я должна быть дома, "отдыхать" после своего "тяжелого испытания". Мои руки сжимают руль, когда я думаю о том, как все разыгралось прошлой ночью. Как я заснула в объятиях Максима, но позже проснулась от криков мужчин, пистолетов, направленных мне в лицо, и моих рук, привязанных к спинке кровати.

Я сдерживаю слезы. Я должна ненавидеть его за то, что он сделал, но я знаю, почему он это сделал. Это заставляет мое сердце разрываться надвое, но я знаю Максима. Я знаю, что это он связал меня во сне, чтобы отвлечь от какой-либо вины в том, что я помогала ему.

Но я ненавижу, что он ушел. Люди, которые похитили меня — головорезы-наемники моего отца — ни хрена не сказали мне о том, где Максим. Или даже если они были теми, кто похитил его, или если он сбежал до того, как они добрались до меня. Но в глубине души я знаю, что он с моим отцом. Я знаю, что полковник снова запер его в своей прибыльной тюрьме, управляемой за счет взяток.

Со вчерашнего вечера, "в ожидании медицинского и психологического обследования", я была заперта в своей квартире. "Чтобы отдохнуть", сказал мой отец. Но немного трудно отдыхать, когда за дверью моей квартиры стоит вооруженная охрана. И у дверей в здание внизу.

Охранники, которые ни при каких обстоятельствах не позволили бы мне уйти. Итак, я вызвала кавалерию.

Я позвонила Джун.

Причина, по которой "я у нее в долгу", заключается в том, что моя лучшая подруга воспользовалась своими чарами, чтобы уговорить Кена, моего мерзкого соседа сверху, пустить ее на пожарную лестницу. Снова. После этого она схватила меня, минуя охрану у моей входной двери. Затем мы вернулись через квартиру жуткого Кена, спустились по боковой лестнице и вышли через заднюю дверь во внутренний дворик моего дома. Я надела шапочку Джун и взяла с собой футляр от ее гитары, на всякий случай.

Я снижаю скорость на шоссе, прежде чем свернуть на проселочную дорогу, ведущую к ферме. Мои руки сжимают руль, а челюсть сжимается. Я собираюсь покончить со всеми связями с моим отцом, и я понятия не имею, чем все это кончится. Но я знаю, что это должно было произойти уже давно.

Так или иначе, я узнаю, что, черт возьми, он сделал с мужчиной, которого я люблю.

Конечно, охранники у главных ворот останавливают меня. Но когда я достаю карточку "Дочери полковника" и даю им краткий ответ о том, почему я здесь, они сразу же пропускают меня. Я с ревом мчусь по грунтовой дороге к главному фермерскому дому и резко останавливаюсь. Охранники у входной двери, кажется, чувствуют мой гнев, потому что приказывают они мне или нет, но при виде меня они как бы пропускают меня прямо через парадную дверь.

Я проношусь по офисам фермерского дома, как ураган. Помощница моего отца делает слабую попытку остановить меня. Но мой свирепый взгляд заставляет их откинуться на спинку стула, прежде чем я практически вышибаю дверь в кабинет полковника.

Мой папа, пошатываясь, поднимается на ноги из-за своего стола. Том делает то же самое со стула, на котором сидел.

— Куинн! — Мой отец сердито смотрит на меня. — Ты должна быть...

— Пап, я должна работать в больнице! — кричу я, захлопывая за собой дверь. Том пятится, скрещивая руки на груди.

— Куинн, — ворчит мой отец. — Я предупреждаю...

— То, что я должна делать, — это использовать свой интеллект и свои навыки, чтобы помогать нуждающимся людям, а не плясать на ниточках как твоя гребаная марионетка, залатывающая раны жертв!

Его глаза сужаются. Челюсть сжимается.

— Послушай, пап... — Я вздыхаю, уперев руки в бедра. — Я знаю, тебе трудно справляться с чувствами. Я знаю, что потерять маму...

— Хватит, — угрожающе рычит он.

— Это было тяжело для тебя, и ты думал, что, держа меня рядом, ты остановишь плохое от...

— Я сказал, достаточно!! — Его голос гремит на весь офис. — Тебе было приказано оставаться в своей чертовой квартире...

— Нет никаких приказов, папа! Я не солдат! И ты тоже!

Его лицо краснеет. Я знаю, что хожу по очень тонкому льду. Но это нужно сказать. Я должна спросить, потому что я должна знать, было ли то, что сказал Юрий Волков, хоть немного правдой.

— Ты управляешь тюрьмой. Ты начальник! Генеральный директор!

— Куинн... — шипит он.

— Это прибыльный бизнес, папа! Здесь нет войны!

— Убирайся из моего кабинета! — Рявкает он, тыча пальцем. — Иди домой и...