Он смеется.

— Как ты думаешь, что мне надеть?

— Ты мне нравишься в юбках.

Мое лицо горит. — О, теперь ты делаешь комплименты?

— Да, — рычит он.

Я сглатываю, покраснев. — Спасибо, — тихо говорю я. — Думаю, я надену ее.

— Это доставило бы мне удовольствие.

Я дрожу, когда мы оба снова замолкаем.

— Что на тебе сейчас надето?

Я тихо ахаю от его хриплого голоса. Тепло разливается между моих бедер. Я не должна отвечать на это. Мне следовало повесить трубку двадцать минут назад. К черту, мне вообще не следовало давать ему чертов телефон. И теперь мы в кроличьей норе.

— Белая майка и розовые пижамные шорты, — выпаливаю я, прежде чем теряю самообладание.

Я слышу тихий свист его дыхания. От этого у меня учащается пульс и сжимается все внутри. Я слышу его дыхание. И я тоже слышу свое.

— Что еще? — хрипло рычит Максим.

Я закрываю глаза, мое лицо горит.

— Больше ничего, — шепчу я.

Он стонет. Я трепещу.

Я, блядь, хочу его.

— Ничего?

Я качаю головой. Каждый дюйм моего тела покалывает от потребности. От щемящего желания. С запретной похотью, которая могла бы охватить меня пламенем.

— Нет, — бормочу я.

— А я думал, ты хорошая девочка, доктор, — рычит он.

— А почему ты думаешь, что это не так? — шепчу я в ответ. Режим флирта задействован по максимуму.

— Хорошие девочки носят трусики.

Мое сердце замирает. Мой пульс учащается, дыхание перехватывает в горле. Внутри меня поднимается жар.

— Ну, может быть, я не так хороша, как ты думаешь, — шепчу я.

— Может быть, мне стоит проверить, когда мы увидимся в следующий раз.

У меня отвисает челюсть. Мое лицо горит. Я тяжело дышу, все тело пульсирует.

— Ага.

Я съеживаюсь. Да? Блядь, серьезно? И это мой долбаный ответ на его совершенно потрясающую реплику? Я съеживаюсь, когда мы замолкаем.

Я сглатываю. — Да, — снова шепчу я. — Может, так и будет.

Он тихо стонет. Мы оба знаем, что перешли все границы.

— Нам следует повесить трубку, — рычит Максим.

Я киваю, ничего не говоря вслух. Прямо сейчас я не доверяю своему рту.

— Ты не должна говорить такие вещи такому человеку, как я, Куинн, — тихо говорит он.

— Почему нет?

Он стонет. — Ты знаешь, почему.

— Я не...

— Потому что это заставляет меня хотеть того, чего я не могу иметь в этом месте, — рычит он.

Я дрожу, проводя зубами по губам. Мои соски твердеют под майкой. Моя киска пульсирует от жара.

— Нравится?

Он рычит. — Куинн...

— Скажи...

— Тебя, — рычит он. — Это заставляет меня хотеть тебя.

Я закрываю глаза, закусывая губу. Вот оно. Вот я выхожу из себя.

— Мне... мне нужно идти.

— Нужно, — шипит он.

— Спокойной ночи, — выпаливаю я.

— Спокойной ночи, Куинн.

Я вешаю трубку. У меня все пульсирует. Мои руки проникают под шорты, и пальцы следуют по скользкой влажности между бедер. Я стону, задыхаясь в темноте, когда быстро и сильно тру свой клитор.

Я думаю о нем. Я представляю, как он берет меня, прижимает к решетке своей камеры и предъявляет права на меня всю. Я представляю, как он наклоняет меня и берет сзади, его руки повсюду, оставляя собственнические отметины.

Я задыхаюсь, сжимая руку между ног. Мое тело напрягается и дрожит. Мое возбуждение растекается по пальцам. Я представляю, что это Максим, мышцы и татуировки перекатываются, когда он вдавливает меня в кровать, — эти пронзительные темные глаза завораживают меня, когда он трахает меня.

С криком все мое тело выгибается и извивается на кровати. Оргазм захлестывает меня, и я с криком утыкаюсь в подушку, сильно кончая.

Я зашла слишком далеко. И теперь пути назад нет.

Я весь дрожу в темноте своей клетки. Я расхаживаю, как загнанный зверь. И, по большей части, я просто хочу ее. Я изголодался по ней.

Это черта, которую я не должен пересекать; которую нам не следовало пересекать. Но главное, я знаю, что это был я. Она проявила ко мне доброту. Она помогла мне. Она не должна.

Она должна ненавидеть меня, и у нее есть на то все причины. Я почти причинил ей боль. Я даже планировал это. Еще до того, как узнал, кто она. Я не могу испытывать к ней вожделение.

Я дышу, хватаясь за прутья и взбираясь на верх клетки. Я подтягиваюсь, пока у меня не затуманивается зрение и не немеют руки. Я бросаюсь к двери, кипя и тяжело дыша. Хватаю телефон. Это рискованно. Но это спасательный круг.

Я набираю номер, который запомнил, как раз для такого случая. Это чикагский номер, так что он не вызовет никаких тревог, если сотовый транспондер здесь работает на отслеживание.

— Ковры и шторы в тон Саутсайду! — щебечет жизнерадостный женский голос.

Я ухмыляюсь. Колл-центр — это, конечно, фикция: способ для членов Братвы Волковых и наших союзников в семье Кашенко в Чикаго звонить без пинга непосредственно начальству, на случай, если телефон был взломан.

Это был Лев Нычков, заместитель командира "Братвы Кашенко". У которого, очевидно, второкурсническое чувство юмора с этим "саутсайдом", ковры и шторы в тон. Я закатываю глаза.

— Мне нужен небольшой коврик.

— Прелестно! — Радостно восклицает женщина. Как будто это совершенно нормально для кого-то звонить в такой магазин в половине двенадцатого ночи за гребаным ковриком.

— Для какой комнаты?

— Для моей ванной.

Все это является частью кода.

— Понятно, — непринужденно говорит она. — Размер?

— Тридцать на четыре.

Да, я звоню в магазин ковров почти в полночь, чтобы попросить коврик для моей ванной размером тридцать на четыре фута.

— Какого цвета?

— Пурпурный.

— Основные детали?

— Золотарник с отделкой цвета морской волны.

— Пожалуйста, подождите. Теперь ее голос полностью деловой. Я слышу серию щелчков при переадресации вызова.

— Да — ворчит мужской русский голос.

— Мне нужно поговорить с менеджером, — рычу я по-английски.

— Вы говорите по-русски?

— Пожалуйста, по-английски.

Он хмыкает. — Какое направление?

Нахуй все. У меня нет времени на это дерьмо про Джеймса Бонда.

— Алексей, это Максим. Мне нужно с ним поговорить.

Он ругается. — Черт, Максим!? Я... Бля, чувак!

— Ты думал, я умер.

— Это обсуждалось, — бормочет он. — Черт возьми, брат. Тебя не было два месяца.

— Ну, похороны пока не планируй.

— Подожди. Дай мне добраться до него.

Минуту спустя я слышу знакомый голос, который заставляет меня улыбнуться.

— Черт, как же я рад слышать твой голос.

Я ухмыляюсь. Юрий — человек, который спас меня. Человек, который довел меня до грани смерти, который выжег яд из моих вен и дал мне вторую жизнь. Он для меня как отец.

— Нам нужно говорить по-английски, — ворчу я. — Возможно, нас подслушивает искусственный интеллект. Прошу прощения за звонок, но он...

— Не извиняйся, Макс, — рычит он. — Господи, — выдыхает он. — Я думал, ты мертв.

— Не совсем, — ворчу я.

— Где ты?

Я оглядываю камеру. — На самом деле не знаю. Где-то в тюрьме. Может быть, в ЦРУ.

Он присвистывает. — Черт. Ладно, я сделаю несколько звонков.

Я ухмыляюсь. Конечно, Юрий Волков, один из самых могущественных главарей Братвы в мире, связан с гребаным ЦРУ.

— Благодарю.

— В чем они тебя обвиняют?

— Ни в чем.

— Что?

— Ни в чем. Я был здесь примерно через час после того, как покинул аэропорт О'Хара. Они устроили мне засаду, надели на меня капюшон и доставили сюда.

Юрий сердито шипит. Я могу сказать, что он сдерживается от ругани на русском, чтобы не сбить с толку ИИ.

— Любой географический...

— Мне кажется, я под землей. Окон совсем нет.

— Черт. Это не может быть хорошим знаком.