***

Следующая остановка — альма‑матер, где ей предстояло начать всё с чистого листа. После банка Алевтина отправилась в главное здание МГУ. Воздух здесь был пропитан совсем другой энергией — запахом старых книг, кофе и юношеского азарта, запахом надежд и возможностей, которые манили молодых людей, ещё не знавших горечи разочарований. В коридорах стоял привычный гул: студенты сновали туда‑сюда с папками и стаканчиками кофе, кто‑то громко обсуждал последнюю лекцию, кто‑то смеялся, не задумываясь о завтрашнем дне.

Она нашла нужный кабинет. У двери, как водится, толпилась небольшая очередь — молодые люди переминались с ноги на ногу, поглядывали на часы, перешёптывались. Секретарь — строгая женщина в очках — с невероятной скоростью стучала по клавиатуре, успевая при этом отвечать на звонки и перебирать бумаги, словно её руки жили отдельной, более организованной жизнью, чем всё остальное.

Секретарь взяла у Алевтины заявление и подняла на неё удивлённый взгляд.

— Перевод на заочный? — переспросила она. — Алевтина, у вас же отличные показатели. Вы были одной из лучших на потоке. Почему вы решили всё бросить?

Алевтина сглотнула. Она репетировала этот разговор, но сейчас слова давались с трудом, застревали в горле, словно боясь выдать слишком многое.

— У меня изменились обстоятельства, — начала она осторожно. — Я… я беременна. Я не смогу активно участвовать в жизни факультета, ездить каждый день на лекции. Мне нужно быть дома, заботиться о будущем ребёнке.

В кабинете повисла тишина, нарушаемая только гулом студенческой толпы за дверью. Секретарь посмотрела на неё сначала с удивлением, а потом во взгляде промелькнуло что‑то похожее на сочувствие, смешанное с лёгким осуждением — тем самым, которое люди часто испытывают к тем, кто выбирает семью вместо карьеры.

— Ну да, ну да… Понимаю, — протянула она, возвращаясь к бумагам. — Жизнь, она такая… Беременность — это серьёзно. Проходите к Дмитрию Валентиновичу. Он всё оформит.

Алевтина зашла в кабинет декана. Здесь было душно и шумно. Сам декан — пожилой мужчина с добрыми, но уставшими глазами — разговаривал по телефону, параллельно подписывая какие‑то документы, словно пытаясь успеть сделать всё сразу, пока время не истекло окончательно. Он закончил разговор и взял её заявление.

— Что ж, Алевтина, это ваш выбор, — произнёс он спокойно, без осуждения, но с оттенком грусти. — Мы уважаем ваше решение. Оформим всё быстро.

Через полчаса всё было готово. Ей объяснили правила: сессия в январе, зачёты дистанционно. Все лекции и семинары будут доступны в онлайн‑библиотеке. От неё требуется только вовремя сдавать работы. Перед зимней сессией нужно будет приехать на неделю для сдачи экзаменов и защиты курсовых.

— Вуаля! — декан протянул ей подписанный приказ с лёгкой улыбкой. — Теперь вы официально заочница. Не пропадайте совсем. Постарайтесь не терять связь с университетом — знания не должны оставаться невостребованными.

Алевтина вышла из кабинета с чувством странного облегчения. Формальности улажены. Она больше не часть этого шумного, блестящего мира, где каждый день — гонка за успехами. Она теперь сама по себе, и в этом была своя особая свобода — горькая, но необходимая.

В коридоре её ждали. У окна стояли Артём и Ксюша. Увидев её, они тут же бросились навстречу.

Аля! Ну как ты? Мы слышали… нам Марина сказала, что ты заходила к декану, — затараторила Ксюша, её глаза светились беспокойством. — Мы так волновались! Ты просто исчезла после всего… — добавил Артём, и в его голосе прозвучала искренняя забота.

Они не осуждали. В их глазах читалось искреннее беспокойство и дружеское участие — то самое, что так редко встречается в мире, полном расчётов и амбиций. Они подхватили еёпод руки и буквально повели вниз, в ближайшую студенческую кофейню, где пахло корицей и выпечкой, а за столиками сидели такие же молодые люди — с горящими глазами, с тетрадями лекций, с чашками кофе, которые, казалось, были для них не просто напитком, а символом взрослой жизни, полной возможностей.

За чашкой горячего какао Алевтина рассказала им всё. О смерти Сергея — опустив подробности морга, чтобы не омрачать этот момент лишними тяготами. О том, как её выгнали из квартиры и из дома Вики, о возвращении в деревню и о том, как она решила начать жизнь заново — не с отчаянием, а с тихой решимостью человека, который понял: прошлое ушло, и теперь главное — будущее, которое ещё предстоит построить. Она говорила тихо, глядя в окно на суету города, который она только что покинула, — города, где каждый камень напоминал о потерях, но где теперь оставались люди, готовые поддержать её в трудный час.

Когда она закончила, за столом повисла тишина — не неловкая, а полная сочувствия и понимания. Артём потёр подбородок, словно обдумывая услышанное, а Ксюша сжала руку Алевтины, и в этом жесте было больше слов, чем могли бы дать любые фразы.

Ты теперь как… Робинзон Крузо? — тихо спросил Артём, и в его голосе не было насмешки, лишь попытка найти образ, который бы передал всю сложность её положения.

— Скорее как Лара Крофт на минималках, — грустно улыбнулась Ксюша, но тут же добавила с теплотой: — Но мы будем на связи. Обещай звонить. И если что‑то понадобится… — она не договорила, но Алевтина поняла: это не пустые слова.

Алевтина кивнула. Впервые за долгое время она почувствовала, что у неё есть не только враги, но и друзья — те, кто не отвернулся, не осудил, а протянул руку помощи. И это давало силы двигаться дальше, словно невидимый мост, перекинутый через пропасть одиночества.

***

Оставив шум студенческой кофейни позади, Алевтина спустилась в метро. Эскалатор медленно нёс её вниз, в гулкое чрево города, где под землёй текла своя, особая жизнь — торопливая, ритмичная, подчинённая расписанию поездов. Она закрыла глаза на мгновение, вслушиваясь в знакомый гул, и вдруг осознала, что впервые за долгое время не чувствует себя потерянной. В ней появилось что‑то новое — не просто решимость, а тихая уверенность, что она справится.

Её путь лежал в клинику. Это было то самое место, куда её возил Сергей. Белоснежное здание, высокие потолки, запах чистоты и едва уловимый аромат дорогого кофе в зоне ожидания — всё здесь напоминало о нём. Каждый поворот коридора отзывался в памяти эхом его шагов и спокойного голоса, которым он говорил: «Всё будет хорошо. Мы со всем справимся».

У стойки регистратуры она объяснила свою ситуацию.

— Здравствуйте. Я… была здесь у вас на приёме недавно, у доктора Савельевой. Мой… сопровождающий больше не может меня сопровождать. Я хотела бы узнать, можно ли забрать документы, чтобы встать на учёт в районной поликлинике по месту жительства? И сколько будет стоить ведение беременности, если я останусь у вас? — произнесла она, стараясь говорить ровно, но голос чуть дрогнул на словах о сопровождающем.

Девушка‑администратор вежливо улыбнулась и попросила назвать фамилию и дату последнего визита. Алевтина продиктовала данные Сергея, чувствуя, как к горлу подступает ком. Девушка защёлкала мышкой, её лицо стало серьёзным. Она несколько раз перечитала что‑то на экране.

— Одну минуту, пожалуйста. Я уточню информацию у заведующей отделением, — сказала она и исчезла за дверью с табличкой «Только для персонала».

Алевтина присела на мягкий диван, чувствуя нарастающее беспокойство. Что‑то было не так — она ощущала это всем существом, как животное чувствует приближение грозы. Через несколько минут администратор вернулась вместе с ухоженной женщиной в белом халате.

— Алевтина? Меня зовут Анастасия Александровна, я заведующая этой клиники, — мягко обратилась к ней женщина. — Пройдёмте в мой кабинет.

В кабинете было тихо и уютно. Женщина села за стол и внимательно посмотрела на Алевтину — не как врач на пациентку, а как человек на человека, которому предстоит услышать что‑то важное.

— Я ознакомилась с вашей карточкой, — начала она. — Должна вам сказать… У нас произошла путаница с оплатой. Ваш сопровождающий, Сергей… — она сделала паузу, словно подбирая слова. — Он оплатил не просто ведение. Он внёс всю сумму за полный пакет услуг до самых родов. Включая наблюдение у ведущих специалистов, все анализы и… — она заглянула в документы, — отдельную палату с питанием на время родов и послеродовой период.