– Как видишь.

На мосту через Омь они остановились и, опершись о перила, смотрели, как течёт река. Потом повернулись лицом друг к другу и замерли.

– Учти, – сказала она, – сегодня мы ещё не будем целоваться.

– А когда?

– Не скоро. Я во многом девушка старых правил.

Она была чуть выше него, но за счёт каблучков.

– У тебя какой рост? – спросил он.

– Метр шестьдесят семь. А у тебя?

– Метр шестьдесят девять.

– Ладно, идём, а то там все билеты раскупят.

Они продолжили путь, спрашивая друг друга о том о сём.

– А ты чего из еды больше всего любишь? – спросила она.

– Пельмени. Сто лет их не ел.

– Ладно, первое, что я тебе приготовлю, будут пельмени. Я их так готовлю, что попробуешь и упадёшь. Только с тебя мука, мясо и всё остальное.

– Обеспечу, – пообещал он, и тотчас до него дошло: она сказала ему про пельмени, а на самом деле – что они и впредь будут вместе! Ему ещё сильнее захотелось обнять её и осыпать лицо поцелуями. Но сдержался. – А ты что больше всего любишь?

– Мороженое. Особенно с викторией.

– В смысле, с клубникой?

– Ну да, у нас в Иркутске клубнику викторией называют. Только где взять в наше время мороженое с викторией? Как думаешь, нехватка долго ещё будет?

– Думаю, мы её скоро одолеем. Скольких врагов победили, уму непостижимо. И нехватку победим. Когда мы взяли Омск, здесь такой тиф свирепствовал. А теперь редкие случаи.

– А ты командир чего? Комбат – это командир батареи? Артиллерист?

– Комбат – это и впрямь командир батареи в артиллерии. Но я в пехоте, командир батальона. Соответствует старому званию майора. А служу в интендантском ведомстве.

– Интендант? – удивилась Маруся.

– Да, а что такого? Между прочим, Суворов тоже три года служил интендантом.

– А я что? Очень даже и хорошо. В таком случае тебе легче раздобыть исходные продукты для пельменей.

– Я раздобуду, но не потому что интендант. Многие ошибочно считают, что все интенданты не чисты на руку. Есть, конечно, и несознательные личности, но в Красной армии большинство – честные люди. Как бы то ни было, всё для пельменей и мороженое с викторией раздобыть обещаю. Дай только срок. Небось в прежние времена много мороженого кушала?

– С чего ты взял?

– Родители, поди, зажиточные?

– Да почему же?

– Раз в Первой женской гимназии обучалась.

– Хочешь, секрет открою? У меня отец дворник, а мать прачка.

– Не может быть! А сама такая холёная.

– Вон, у меня и жемчужина стеклянная, сама покрасила и нацепила на цепочку фальшивого золота. Мать и отец всю жизнь тяжело вкалывают. А за гимназию они только в первый год платили. Потом меня на льготу поставили. Хорошо училась. Лучше всех. Ей-богу, не хвастаюсь.

– Да я верю, верю.

– Попечители мою учёбу со второго до последнего класса оплачивали.

– Небось на французском, как на родном, шпаришь?

– Не то чтобы шпарю, но говорить могу. Спроси что-нибудь.

– Как будет шмель? – спросил Павел, поскольку мимо как раз прогудел мохнатый пчелиный родственник.

– Ох ты… – задумалась Маруся. – Даже не стану врать, что не помню. Просто не знаю. Как-то мы шмелей не изучали.

– А я знаю. Бурдон.

– Ого. Ты тоже гимназию окончил?

– Увы, только церковно-приходскую. Но пять классов. Не три.

– Кстати, ты откуда родом?

– Из Пермской губернии. Город Оса.

– Оса? – засмеялась Маруся. – Так вот почему ты знаешь, как шмель по-французски. Изучил всю осиную родню?

– Не поэтому, – улыбнулся Павел. – Я французский язык учил во Франции.

– Во Фра-а-анции? – удивилась иркутянка. – Как это, как это?

– Вот так это. Воевал там. Послал нас царь Николай помочь французикам. А то без нас немцы бы Париж взяли.

– Да ладно! Париж! – не поверила она.

– Париж, – заверил он. – Нас, русских, кинули затыкать длинную щель в обороне, образовавшуюся между Шампанью и Парижем. Иначе бы Парижу крышка.

– А для меня это нечто сказочное – Шампань, Париж… Они и в самом деле существуют?

– Естественно. Я много могу чего рассказать про них. И хорошего, и плохого. Если будешь со мной дружить, многое узнаешь.

– Буду, буду! – засмеялась она. – Надо же! Красноармейский командир, а защитил Париж! Слушай, комбат Драчёв, а с тобой не скучно.

– Да, товарищ Буранова, со мной не скучно. Фамилия у тебя сильная. Жалко будет менять на Драчёву.

– А что, придётся?

– Придётся.

– Это ты мне уже предложение делаешь?

– Это я намекаю, что рано или поздно сделаю.

– Давай не рано, но и не поздно, хорошо?

– Договорились.

С билетами в театр тоже вышло удивление.

– Берите, молодые люди, – сказала кассирша. – Как раз два последненьких осталось. Только что один мужик вернул. Пришли бы пораньше, не было бы, пришли бы попозже, кто-нибудь уже бы купил.

– C'est incroyable! – наконец-то и Маруся блеснула познаниями во французском, мол, это невероятно.

– Что анкруаябль, то анкруаябль, – со смехом согласился Павел, пряча билеты в карман брюк. – Ну, слава Карлу Марксу, билеты куплены. Куда пойдём? Обратно на берег Иртыша к твоим самоделам?

– Да ну их! Опять Ромка будет всякую чушь молоть. Всё думает мне этим понравиться. Влюблен в меня по уши. С тобой проще. Да и занимательнее. Надо же, во Франции воевал. Хорошо, что Вержбицкий не знает, а то бы сам себе нос откусил от злости.

– Тогда куда?

– Так пойдём на пляж, тут который. Он ничем не хуже тамошнего. Да и течение поспокойнее, чем там.

И они отправились на небольшой пляж, расположенный в десяти минутах ходьбы от драмтеатра. Вечерело, стояла теплынь. Люди купались, загорали в лучах предзакатного солнца. Маруся легко скинула с себя юбку и блузку с воланами, небрежно бросила их на песок, сверху накрыла чайными розами и будёновкой, осталась в купальнике, ведь они же с самоходами заранее намеревались купаться. Решительно направилась к реке:

– За мной, спаситель Парижа!

Павел, раздевшись, явил себя миру в красноармейских трусах по колено и поспешил за той, в кого уже тоже был по уши. Течение здесь и впрямь оказалось спокойнее, чем там, ниже, где в Иртыш впадает быстрая Омь, можно плавать, не опасаясь, что оттащит далеко.

– Вот мы – иркутяне, а жителей Осы как называют? Осы? Осияне? – спросила Маруся, отфыркиваясь.

– Осинцы, – ответил Павел, подплывая к ней саженками. – Только я уже пять лет не осинец. Мотаюсь по всей Сибири великой. А ты когда в Иркутск намереваешься возвратиться?

– Собиралась там свои двадцать три праздновать, а теперь уже и не знаю даже…

– А скоро?

– Через неделю. Достанешь к этому сроку мороженое и всё для пельменей, останусь.

– Расшибусь, но достану! – поклялся он. – Нам теперь во всём станет везти, как с этими билетами.

И вот спустя восемнадцать лет после того волшебного дня их знакомства, Драчёв, теперь уже не комбат, а генерал-майор, лично отправился во Дворец культура имени Куйбышева, где купил четыре билета на «Севильского цирюльника», чтобы вечером пойти туда с женой и дочерьми. Если, конечно, получится, потому что дел у него в Самаре-городке по горло. И сейчас нужно спешить. От гигантского Дворца культуры на Куйбышевской площади он рванул на Пионерскую улицу, где временно селились многие генеральские семьи. С замиранием сердца взбежал по лестнице, нажал на дверной звонок, ну же! Ему открыла не Маруся.

– Здравствуйте, Екатерина Васильевна! – поздоровался он с женой генерал-майора Василевского. – Привет, Игорёк! – кинул стоящему у неё за спиной шестилетнему сынку.

– Заходите, Павел Иванович, – впустила Драчёва жена Василевского. – А ваших нету. Сегодня утром уехали.

– Куда?!

– Так их дальше эвакуировали. В Новосибирск.

– Прямо вот так, сегодня утром?!

– Вот так, – улыбнулась Екатерина Васильевна. – А вы разве предупреждали их о своём приезде?

– Хотел сюрприз сделать…

– Зачем же! Так бы они на сутки бы задержались. Ради встречи-то.