В бывшей Самаре его встретила ясная погодка. Огромное семиэтажное здание по адресу улица Куйбышева, дом 145, было отведено для большинства эвакуировавшихся управлений Наркомата обороны, в том числе и для ГИУ, занимавшего почти весь шестой этаж вместе с финансовым управлением и фондовым отделом НКО.

Встречавший Драчёва Белоусов вид имел обиженный.

– Долго ли нам тут? – был один из первых его вопросов.

Павел Иванович в ответ лишь вознёс глаза к потолку.

– Понятно, – усмехнулся начальник по продовольствию. – Вот беда. – Он нахмурился. – Вчера Волоколамск…

– Позавчера Руза, – добавил Драчёв. – Можайск и Тверь уже давно под немцами. Ладно. Отвоюем. Монгольское ханство далеко отсюда?

– В смысле, посольство? На Красноармейской. Можем туда не ездить. Я вчера там побывал. Эшелон выехал из Монголии, не обманули. Будем ждать. Дня через три доставят.

– Отлично. У монголов честное слово не сдержать – лучше повеситься. У них поговорка: «Монгольское да звучит как клятва».

– Я так понимаю, вы в своё время хорошее о себе оставили впечатление. Долго там работали?

– Три года. Лично общался не раз с Чойбалсаном.

– И по-монгольски говорите?

– Орос улс урт наслаарай! – тотчас отозвался генерал-майор.

– Звучит зловеще. Это что?

– Да здравствует Россия!

– Тогда не зловеще.

– Для врагов – зловеще. Не знаете, что сегодня Большой театр даёт?

– Как ни странно, знаю. «Сивильского цирюльника».

– Это хороший знак! – обрадовался Павел Иванович.

Почему он решил, что знак хороший, понятно. Первый спектакль, который они с Марусей смотрели в Омске на второй день знакомства, про Фигаро, и сейчас после долгой разлуки – опять этот весёлый персонаж.

– Ну да, – улыбнулся Белоусов, – Фигаро здесь, Фигаро там, это прямо про вас, Павел Иваныч.

– Сейчас это про всех нас. Всем приходится быть Фигарами.

Тогда в Омске, гуляя с Марусей и её друзьями, они продолжали спорить о том, надо ли оставлять дореволюционное искусство или оно хлам, плесень, мешает развиваться. Роман наизусть цитировал «Пощёчину общественному вкусу»:

– Нет, граждане самоделы, всё чётко. Вот послушайте: «Прошлое тесно. Академия и Пушкин непонятнее иероглифов. Сбросить Пушкина, Достоевского и Толстого с корабля современности! Кто не забудет своей первой любви, не узнает последней».

– Я тоже это читал, – сказал Драчёв. – Даже восхищался. И всё-таки, это дерзкий, но детский лепет. Кто забудет первую любовь, не поймёт, чем от неё отличается последняя. И к тому же многие всю жизнь любят один раз, всю жизнь живут с первой любовью и счастливы, что не познали других. Например, мой отец Иван Дмитриевич и мать Мария Павловна, как встретились, так и живут вместе, и любят друг друга.

– Это удивительно… – промолвила Маруся.

– А, по-моему, такое часто случается, ничего удивительного, – возразил бойкий комбат, уверенный, что любовь должна быть одна и навеки.

– Я про другое, – сказала она. – Если у тебя отец Иван, значит ты Павел Иванович, а у меня отец тоже Павел Иванович. Я – Мария Павловна, а у тебя мать Мария Павловна. Надо же, какие совпадения.

– А я считаю, что все эти отчества тоже пережиток прошлого, – рассердился Роман, но становилось очевидно, что его ария ухажёра уже спета. – В передовых странах Европы и в Америке люди не носят отчеств. Только имя и фамилия. Пора и нам перестать загромождать свой обиход. Иной раз и не запомнишь, какое у него имя-отчество – Герасим Емпифидорович или Григорий Емпидикоколович.

– Емпидикоколович! – рассмеялась Лиза.

– А почему это они передовые? – возразил Драчёв. – Кто сейчас во главе мировой революции? Мы, жители новой России. Стало быть, мы и есть самые передовые.

– Точно! – согласилась Маруся, и Драчёв смекнул, что Роман давно осточертел ей со своими завиральными идеями.

– А по-моему, нам следует избавиться от отчеств, а имена и фамилии сократить до предела, – продолжал тянуть свою спетую арию проигравший ухажёр. – Я хочу быть не Роман Вержбицкий, а Ром Вер. Допустим, не Мария Буранова, а Мара Бур. Коротко, как выстрел.

– Не хочу быть Марабурой, хочу оставаться Марией Павловной Бурановой.

Тут Павла кольнуло: захочет ли она поменять Буранову на Драчёву? Но тотчас Маруся успокоила:

– А выйду замуж, возьму фамилию мужа. Традиция есть традиция.

– Так смысл всей нашей революции в том, чтобы разбивать традиции! – воскликнул Роман.

– И я хочу оставаться Екатериной Гусевой, а не какой-то там Ека Гусь, – заявила Катя.

– Екагусь! – засмеялся Сергей.

– А тебя если сократить, ты вообще будешь Серсер, – усмехнулась Лиза.

– Он что, Серов? – спросил Драчёв.

– Сербовеликов, – ответил Сергей.

– Куда лучше, чем просто Сер, – сказал Павел. – Я тоже не хочу быть Пав Драч.

– Драч это что? Драчушкин? – ехидно спросил Ром Вер.

– Нет, – гордо ответил комбат. – Драч это Драчёв. Который не боится идти в драку. – И добавил: – За правое дело.

– А ты и вправду драчун, – сказала Маруся. – А все эти дурацкие сокращения… Получается какой-то дыр бул щир убещур.

– Заскоки поэта Кручёных, – выказал знание Драчёв.

– Я гляжу, мы знакомы с поэзией, – подбодрила его Маруся.

Так, болтая о старом и новом, они дошли до особняка купца Батюшкина. Роскошное строение сильно пострадало от взрыва и до сих пор шли работы по его восстановлению.

– Резиденция Колчака, – объявил Виктор. – Видите ремонтные работы? Это на него покушение было. Но повезло гаду, находился в другом помещении.

– Когда мы взяли Омск, мой отряд первым подошёл к этому дому Колчака, – не сдержал хвастовства Драчёв.

– Ого! Да ты у нас герой Гражданской войны! – восхитился Сергей.

– Я тоже воевал, – обиженно произнёс Роман.

– Воевал он… – фыркнула Маруся.

– Да, воевал, – встал в позу Ром Вер. – Омска не брал. Но пороху, знаете, тоже довелось понюхать.

– Ребята, айда на пляж купаться? – предложила Лиза.

– Там и лодочное депо открыли, – добавил Сергей.

– Конечно айда! – подхватила Катя. – Ведь и собирались же.

И все весело ускорили шаг в сторону песчаного пляжа на берегу Иртыша, но Маруся вдруг остановилась:

– Стойте, самоделы!

– Что такое?

– Давайте так, вы идите купаться и на лодках, а мы с комбатом Драчёвым хотим завтра в театр. Пойдём в кассу. Купим билеты и найдём вас там на реке. Вы же на Фигаро не собираетесь? Или, если кто хочет, мы купим билетик.

– Я с вами, – нерешительно произнёс Роман.

– Здрасьте! Это же хлам, плесень! – решительно отрезала его Маруся.

– Ну, вообще-то, хлам, – огорчился самодел Вержбицкий и первым зашагал дальше в сторону Иртыша.

А Мария Буранова и Павел Драчёв отправились назад на Базарную площадь. Оставшись наедине со своей иркутяночкой, он малость взгрустнул – не с кем теперь спорить, некого одолевать в дебатах и тем самым проявлять себя. Но, однако, до чего же хорошо вдвоём!

– Хорошо без них, – словно прочла его мысли Маруся. – Честно говоря, поднадоели мои самоделы. Особенно Ромка. Из кожи вон лезет, лишь бы доказать, что он не такой, как все.

А Павел вдруг онемел. Почему-то не знал, что сказать. Минут пять шли вообще молча. То, что он увидел её впервые, когда в авангарде вступил в Иркутск, приготавливалось на потом, она ещё подумает, что он врёт. Но в любви даже интендант становится нерасчётливым.

– А ты знаешь, это не первая наша встреча, – само собой вырвалось из него.

– В каком смысле? – спросила она.

– Я уже видел тебя однажды.

– Вот только не надо этого: «Мы где-то встречались».

– Я правду говорю. Когда моя тридцатая дивизия в авангарде пятой армии входила в Иркутск.

– И?

– Ты стояла около своей гимназии. И вместе со всеми махала нам. Ты ведь училась в Первой женской Хаминова?

– Училась. И ты что, меня запомнил?

– Запомнил. Ты была в шапочке, и на её опушке снег сверкал, как жемчуга.

– Да, у меня есть шапочка с опушкой из овчинки, – улыбнулась она. – И сейчас мне кажется, что тебя я тоже видела. Твои весёлые глаза. Разве так бывает?