© Сегень А.Ю., 2025

© Макаров Н.Б., 2025

© ООО «Издательство „Вече“», оформление, 2025

Александр Сегень

(1959)

Николай Макаров

(1960)

Родное слово «еда»… Не провизия, не провиант, а именно еда.

Конечно, и на войне, и в жизни вперёд выходят такие понятия, как служение Родине, доблесть, честь, отвага, наконец, любовь. Но всё это подкрепляется питанием. Подпитывается едой.

Голодный боец злой, и в первые дни несытую злобу срывает на враге. Но на третий день пустого брюха его злоба начинает перерастать во внутреннее опустошение – пропади всё пропадом, скорее бы уж убили, чем такая голодная жизнь. Он дерётся с врагом ещё злее, но уже и жизнь свою не жалеет. На пятый день такого существования им овладевает тоска, а через неделю наступает вялость, безразличие, умру – не умру…

Совсем другое дело, если боец хотя бы раз в сутки вступает в общение с полевой кухней. Он не обжорствует, но ест основательно, ровно столько, чтобы поддерживать себя в нужной форме. Сытость свою уважает и не станет безрассудно подставлять её под вражеские пули и снаряды, а будет беречь и прятать собственное тело не как пустую ёмкость, а как нечто важное, содержащее в себе ценность. И в смертный бой пойдёт с достоинством сытого воина, а не голодного, которому уже на всё наплевать.

Так размышлял старшина Арбузов, повар стрелкового полка 245-й дивизии 34-й армии, до краев наполняя двенадцатилитровый армейский термос фронтовым гуляшом, который бойцы называют макалкой. Он состоит из говядины и свинины, основательно протомлённых с картошкой, морковкой, луком и чесноком до той кондиции, когда из грудинки сами собой выскакивают косточки. Всё это щедро сдобрено подливой, которая потом остаётся в котелках, в неё макают хлеб и доедают, отчего и блюдо получило своё наименование. Но повар Арбузов слово «макалка» не приемлет, его корёжит, когда кто-то называет харчо или шурпу похлёбкой или того хуже – баландой, картофельные оладьи – драчёнами, спагетти по-итальянски – тягучей лапшой, и потому гуляш для него остаётся гуляшом. Даже при отсутствии столь обязательного компонента, как паприка. А также безотносительно к венгерскому происхождению блюда, но потому что само по себе слово удалое – поел и гуляешь.

Аромат разносился на километр, и полковой пёс по кличке Фортель переживал, что не ему всецело предназначено сие великолепие, а лишь незаслуженно малая порция.

– Ну что, брат, – сказал повар Фортелю, потрепав его за ухом. – Ты, конечно, настоящий ценитель моей кухни. Поэтому сегодня для тебя целое богатство. – И он высыпал перед носом пса гору сочных и сладких грудных косточек.

Уважающий себя Фортель не набросился, как какой-нибудь подзаборный, а с достоинством подошёл, понюхал и приступил к обеду. Зазвучал благословенный хруст.

Наглухо завинтив болтами крышку термоса, Арбузов уложил своё сокровище на брезентовые салазки, на спину забросил рюкзак с хлебом, салом, огурцами и зеленым луком и перекрестился:

– Господи, благослови!

Дивизия, в которой служил Арбузов, вошла в состав 29-й армии в середине июля, совершила марш на Бологое, потом дошла до Демянска и здесь была переписана в 34-ю армию. Во время контрудара под Старой Руссой она в середине августа заняла оборону по линии дороги Славитино – Большое Междуречье и, наконец, вошла в боевое соприкосновение с немцами, подверглась мощным ударам авиации, понесла большие потери, но стойко держала оборону.

Вот уже несколько дней полк под командованием подполковника Попова не имел возможности получить питание, воюя на пустой желудок, и приписанный к роте старшего лейтенанта Зубова фронтовой повар Арбузов по-отечески переживал за своих питомцев, отлученных от нормального питания, а сухой паек у них уже иссяк. Во сне он видел их голодные родные лица и страдал. Вот почему сегодня решился под покровом ночи пересечь огромное голое и насквозь простреливаемое пространство, добраться до своих и спасти их от голода.

Конечно, можно дождаться, когда еда малость остынет, и тогда надеть термос на спину с помощью лямок, а рюкзак разместить на груди, но ему мечталось, как он раздаёт горячее чудо по котелкам, и бойцы ликуют: «Ты смотри, ещё дымится!» А потому он спешил.

– Товарищ старшина, разрешите с вами, – в последний раз попытался напроситься младший повар рядовой Никитин. Арбузов, в мирное время работавший в лучших ресторанах, предпочитал только готовить, а потом смотреть, как Никитин разливает еду по котелкам. Лейтенант Репейников однажды заметил, что у бойцов именно Никитин инстинктивно ассоциируется с едой, поскольку его черпак доставляет пищу в котелки. Но с мнением Репейникова нельзя согласиться, бойцы прекрасно понимали, кто им готовит, а кто всего лишь разливающий.

– Отставить разговоры, – возразил Арбузов. – Если меня убьют, ты приготовишь щи да кашу?

– Доведётся, так приготовлю, – почесал за ухом Никитин. – Но лучше не погибай. Немцы шпарят, осторожнее будь, Василий Артамоныч. Термосом закрывайся, его наскрозь не пробьёшь.

– Учи учёного, – проворчал старшина и пустился в путь.

И он полз, таща за собой салазки, что нисколько пока не обременяло. Вот только ночь, как назло, стояла светлая, полнолунная, а потому предательская. Чтобы не думать о возможных неприятностях, Арбузов продолжал рассуждать о великом значении еды.

Ещё Суворов говорил: «Штык да каша – победа наша», приравнивая оружие к еде. Однажды в Италии великий полководец шёл берегом реки Треббии и увидел, как солдаты, заметив его, зачёрпывают воду, садятся и принимаются есть из котелков ложками. Подойдя, обнаружил, что в котелках одна вода. «Это что вы такое едите, братцы?» – «А изволь видеть, душа фельдмаршал, италийский суп», – отвечают они с издёвкой. «А ну-ка, дайте попробовать!» – присел к ним Суворов, взял котелок, ложку, стал хлебать да нахваливать: «А хорош суп италийский! Не жирный, не пересолен, не переперчён». Облизал ложку и говорит: «Ничего, ребята, как только крепость возьмём, будет нам суп настоящий».

Эту историю Арбузов очень любил и часто рассказывал бойцам, всякий раз добавляя: «А при мне, ребята, вы ещё ни разу италийского супа не пробовали». Опытный вояка и повар, был он и отменным добытчиком ещё со времён той, предыдущей Германской войны, особенно когда служил во Франции, где лягушатники лишь поначалу заботились о пище для русского солдата-союзника, а потом кормили всё хуже и хуже.

Но сейчас мы на своей земле, и должны во что бы то ни стало найти солдату пропитание, особенно когда он держит оборону. Поскольку известно, что в наступление иди натощак, отступай в полжелудка, а обороняйся с полным животом. Оттого и ползёт старшина Арбузов по древней земле русской под музыку пуль.

Его всегда злило, когда вспоминал, как донской казак Возовсков, тогда ещё, в Первую германскую пел: «На редуте мы стояли три часа, пуля сыпалась, жужжала, как оса». Ибо осы не жужжат, а жужжат пчёлы. А главное, каких только звуков ни издаёт летящая пуля, но только не жужжит она по-пчелиному. Стрижом – да, свистит, бывает. Или ласточкой. Или будто вдоль по натянутой струне проведут лезвием ножа. А вообще, трудно с чем-то сравнить звук пули, не говоря уж о том, что чаще всего она вовсе бесшумно летит, словно летучая мышь. Особенно – твоя. Свою пулю никогда не услышишь, которая тебя ранит или убьёт. Это всякий знает, в том числе и Арбузов, переживший несколько ранений. Лишь в нынешней войне пока, слава богу, не обозначился. Хорошо бы и на сей раз пронесло.