Немцы обрушили на защитников Франции всю свою огневую мощь. Крупнокалиберные снаряды превращали леса в подобие скошенных пшеничных полей. Вся территория от границ Бельгии и Германии до Реймса и Нанси была перепахана так, что исчезли дороги, поверхность земли издырявлена воронками, и всюду лежали наваленные грудами разлагающиеся трупы, оскверняя окрестности невыносимым смрадом.

Вот где впервые довелось воевать унтер-офицеру Драчёву. И новый, 1917 год встречать в холодных палатках и окопах на чужбине.

Удивляло беспечное отношение французов к дренажной системе. Если наш солдат окапывался основательно и случаев траншейной стопы не наблюдалось, французы почему-то не утруждали себя обустройством дренажа, сутками стояли в окопной грязевой жиже, и в итоге едва ли не каждого двадцатого отправляли в госпиталь с гнилыми пятками и пальцами ног. Невольно закрадывалось подозрение, что этот каждый двадцатый с помощью такой уловки оставался без пальцев, а то и без всей ступни, зато живой, и, обретя статус инвалида, отправлялся к себе домой. А наш русский губошлёп воевал вместо него, потому что ему такая постыдная хитрость противна.

Из всех соратников-сослуживцев Драчёву тогда запомнился ровесник – повар Василий Арбузов, человек, как и он, незаурядный, с острым умом, весёлый, ни при какой погоде неунывающий. До войны он работал на знаменитом Ижевском оружейном заводе в столовой, где так виртуозно готовил, что о нём знал весь Ижевск. Когда в Екатеринбурге формировался 5-й особый пехотный полк, на Арбузова все указали: перед французами, известными кулинарами, Вася не просто не осрамится, но и за пояс их заткнёт. А он и впрямь такие блюда выделывал, что местные изумлялись. Девятнадцатилетний парень не только русской кухней владел в совершенстве, но и местную быстро освоил так, что чванливые французские кюзинье признавали его победителем.

Помимо кулинарного искусства в Арбузове восхищало умение ловко раздобывать все необходимые ингредиенты, и потом в своей жизни Драчёв не раз вспоминал ижевца: «Эх, мне бы его в моё ведомство!»

Вот потому сейчас, 21 октября 1941 года, слушая донесения начальника Упродснаба – Управления продовольственного снабжения – Белоусова, Павел Иванович вдруг вскинул бровь:

– Как-как вы говорите? Арбузов?

– Так точно, товарищ генерал-майор, Арбузов его фамилия.

А Белоусов, помимо всего прочего, рассказывал о подвиге фронтового повара, который, рискуя жизнью, пройдя через насквозь обстреливаемое поле и получив три ранения и контузию, доставил на позиции термос с горячим гуляшом и рюкзак с хлебом, салом и овощами. Он чуть не умер от загноения раны в ноге, но врачи полевого госпиталя сумели спасти не только самого повара, но и его ногу, а теперь он находится на окончательном излечении в 426-м куйбышевском военном госпитале.

– И представьте, Павел Иванович, наши доблестные органы не могли решить, что с этим Арбузовым делать, – с усмешкой говорил Белоусов.

– То есть?

– А то и есть, что, с одной стороны, он совершил мужественный поступок, а с другой – подверг себя риску, отчего подразделение могло остаться без высокопрофессионального повара.

– И что же решили?

– Всё же решили, что подвиг покрывает собой необоснованность действий Арбузова. Хотели даже представить к награде, но передумали. Мол, эдак мы вообще без поваров останемся. Если на его примере станем воспитывать других.

– А как его имя и отчество, этого Арбузова?

– Довольно запоминающееся, товарищ генерал-майор, Арбузов Василий Артамонович.

Он! – обрадовался Драчёв, но проявил присущую ему сдержанность и мягко произнёс:

– Василий Федотович… Сейчас, конечно, не время, но мне бы в дальнейшем хотелось заполучить себе этого повара. Не смотрите на меня так. Я с ним во Франции воевал в составе Русского экспедиционного корпуса.

– Понимаю, Павел Иванович, – кивнул Белоусов и записал себе.

Этот начальник продовольственного ведомства Главной интендантской службы Красной армии нравился Драчёву такой же уравновешенностью, как у него, выправкой, и особенно почему-то залихватским суворовским крендельком, в который его прическа сама собой завивалась на темени.

Всего на год моложе Павла Ивановича, Василий Федотович происходил из тамбовских крестьян, и тоже с тринадцати лет работал в конторе, только лесной. На войну пошёл добровольцем, служил в кавалерии. В октябре 1917-го его полк сняли с фронта и отправили на подавление Петроградского восстания, но солдаты по пути из эшелона выгрузились и идти на Петроград отказались. Воевал в Гражданскую, получил первый орден Красного Знамени, а после войны окончил военно-хозяйственное отделение Института народного хозяйства и дальше занимался продовольственным снабжением Красной армии, за пару лет до начала войны занял должность начальника Упродснаба.

– Да, Василий Федотович, возьмите, пожалуйста, себе на заметку этого Арбузова, – добавил Павел Иванович. – Так, что у нас там дальше?..

Сейчас, узнав о своём французском сослуживце, что он жив и по-прежнему совершает подвиги, генерал Драчёв не сразу переместился с дальних подступов к Парижу на ближние рубежи обороны Москвы, где обстановка царила гораздо более тяжёлая, чем тогда в Шампани. Одно только спасибо: тогда гунны применяли отравляющие газы, сейчас фрицы пока этим не баловались.

Впрочем, первыми неблагородное оружие применили французы, но используемый ими в газовых атаках слезоточивый этилбромацетат не сильно вредил немчуре, а скоро и вовсе закончился. Зато немцы 22 апреля 1915 года прославились удачным опытом использования хлорного горчичного газа под бельгийским городом Ипр, когда жёлто-зеленое облако одним махом унесло жизни пяти тысяч британских солдат.

Началась эпоха химического оружия, которое применялось на разных фронтах всеми сторонами, включая и нашу – во время Брусиловского прорыва. Примитивные и малоэффективные марлевые повязки сменил противогаз, предложенный русским химиком Зелинским на основе им же изобретённого активированного угля.

Что это за гадость унтер Драчёв узнал 31 января 1917 года, когда газовую атаку немцы применили против 3-й бригады Русского экспедиционного корпуса. Насколько русский человек сосредоточен и целеустремлён в бою, и насколько он же бывает небрежен в отношении собственной жизни вне боя. Противогазы выдавались всем, но не все соблаговолили держать их при себе, что и привело к гибели трёх сотен наших солдат в тот ядовитый последний день января.

И Драчёв мог бы оказаться в их числе, если бы не был тем Повелеванычем, коего он сам в себе воспитал, во всём ответственным, чуждым любых проявлений головотяпства. Уж противогаз-то он всегда держал при себе и не слушал разгильдяев, говоривших: «Полгода, как нам эти рыбьи глаза выдали, а до сих пор они ни разу не пригодились». И это ещё хорошо, что таких горе-удальцов оказалось всего три сотни, а не каждый второй. В большинстве своём солдаты понимали, что и одного разу хватит, если германцы вздумают применить газовую пакость.

Но до чего же страшно видеть, как рядом корчится в предсмертных муках твой однополчанин, и ты не можешь ему помочь, потому что у тебя рыбьи глаза оказались под рукой, а у него они легкомысленно остались в блиндаже! Или очко выбито, а он не удосужился позаботиться вставить новое. Спасти его, а самому погибнуть? Нужна ли такая самоотверженность, если ты о своей безопасности позаботился, а он дурака валял?

И всё же совесть потом покалывала. Но трезво подумать – а что поделаешь? А ля гер, ком а ля гер, как говорят французы. Остаётся только отомстить за отравленных до смерти товарищей, стрелять, колоть, бить немца. Такого же, как ты в недавнем прошлом – рабочего, крестьянина, учителя, служащего конторы…

Воюя, Драчёв ещё и помогал добывать провизию, пользуясь своим знанием французского и деловыми качествами. Заодно и навыки общения с людьми. Разговаривая с местными, он, в отличие от многих наших, не хамил и не заискивал, держался спокойно, уверенно, повелительно. Слухи о деятельном унтере, взявшем на себя ещё и обязанности интенданта, распространились по всей 3-й бригаде. В это же время за доблестную службу его повысили в звании до старшего унтер-офицера.