– А почему до сих пор не нанесли? – спросил Сталин сердито.

– Исправимся, товарищ Верховный главнокомандующий.

– И вы, товарищ Журавлёв, исправляйтесь, – вновь обратился Сталин к руководителю ПВО. – Для этого мы вас повысили в звании и представили к ордену. Авансом. Так что, отрабатывайте свой аванс.

– Слушаюсь, товарищ Сталин!

– Политбюро? – обратился Верховный к сидящим за столом.

– Предлагаю поставить вопрос на голосование, – откликнулся Каганович.

– Ставьте.

– Кто за предложенный товарищем Сталиным парад Седьмого ноября?

Все, кроме Артемьева, подняли руки.

– Кто против? Никого. Воздержавшиеся?

Артемьев поднял руку.

– Что ж, ваше упорство похвально, – сказал ему Сталин. – Стало быть, товарищи, вопрос решён. Назначаю военный парад на десять часов утра по московскому времени. Седьмого ноября. И прошу соблюдать секретность. Никто ничего не должен знать до часа икс. Особенно враги. – Сталин снова пошёл вдоль стола. – А кто мне вкратце доложит о подготовке парадов в Куйбышеве и Воронеже?

– Разрешите? – поднял руку Хрулёв.

– Пожалуйста, Андрей Васильевич.

– В общем и целом, там всё подготовлено, товарищ Сталин. Наблюдались некоторые сбои с обмундированием в Куйбышеве, но отправленный туда генерал-майор Драчёв, благодаря своему высокому профессионализму, всё благополучно решил.

– Вот как? – ласково посмотрел на Павла Ивановича Иосиф Виссарионович. – Опять Драчёв? Да он, я смотрю, везде поспел. И фамилия хорошая. Люблю драчунов. Ненавижу всяческую размазню. Что можете добавить, товарищ Драчёв?

– Могу дать совет, товарищ Верховный главнокомандующий, – встал Павел Иванович. – Во время парадов людям приходится подолгу стоять на месте. Ноги коченеют. Хорошо бы выдать всем газеты.

– Когда читают, не мёрзнут, что ли? – усмехнулся Берия. – Воображаю, как они выстроились перед парадом и читают передовицу в «Правде».

– Газеты сохраняют тепло, знать надо, – сердито повернулся к нему Сталин. А к Павлу Ивановичу обратился почти ласково: – Хороший совет, товарищ первый заместитель главного интенданта. Сразу видно человека, воевавшего в зимних условиях. Я под Царицыном зимой девятнадцатого тоже газетами спасался. Причём только нашими. Почему, спросите вы? Да белогвардейские не грели!

На этой шутке совещание и закончилось.

Интенданты вернулись в ГИУ и среди ночи занялись делами, связанными с предстоящим парадом. За окнами гудела сирена воздушной тревоги, но на неё не обращали внимания, ведь до парада оставалось всего девять дней. Спать Павел Иванович лёг только под утро в своём кабинете. Как обычно в таких случаях, мгновенно провалился в сон, и, как ему всегда в таких случаях казалось, тотчас же и проснулся, хотя пробыл в небытие пять часов. И снова побежал серый октябрьский день, полный бумаг, звонков, телеграмм, писем, рапортов, распоряжений, снова сквозь всё его существо, как нить сквозь игольное ушко, пошли эшелоны, шинели, сапоги, валенки, ремни, шапки, ящики с консервами и концентратами, мешки с крупой и мукой, замороженные говяжьи и свиные туши, оковалки сала, мешки с картофелем и морковью… И многое, многое бесконечное разное.

В отличие от некоторых, Павел Иванович нисколько не сомневался в необходимости парада, и лишь иногда вспыхивало сомнение – немцы в Волоколамске, а это сто двадцать километров от Кремля, подошли к Туле и оттуда их танковая армия готова устремиться на Москву с юга…

Но утешают донесения об ухудшении состояния гитлеровских войск – пленные все сплошь во вшах, чешутся, как макаки в зоопарке, летнее обмундирование истрепалось, а зимнее поступает крайне редко. В бой очень часто идут пьяные, иначе командиры не способны их поднять в атаку. А холодное время года ещё только начинается. Оснащение наших воинов гораздо лучше, к зиме достаточное количество полушубков и новых ватных курток с такими же тёплыми ватными штанами…

В начале восьмого часа вечера 29 октября он сидел в своём кабинете, напряжённо работал.

И вдруг – ба-бах! – страшнейший грохот!

Павел Иванович подбежал к венецианскому окну и сквозь андреевские кресты увидел над Кремлём огромное зарево.

– Да что ж это такое! Опять Журавлёв прошляпил!

Доселе Кремль трижды подвергся бомбардировкам. В первый раз ночью с 22 на 23 июля. Одна из фугасных бомб весом в 250 килограммов, начинённая аммоналом, пробила крышу и потолочное перекрытие Большого Кремлёвского дворца, упала на пол в Георгиевском зале, но по какой-то причине не взорвалась, а развалилась на части, оставив на полу зловещую воронку.

– Чудо святого Георгия, – пошутил тогда Сталин, который в ту ночь находился на Ближней даче.

Всего в первую бомбёжку немцы сбросили более семидесяти термитно-зажигательных бомб на Соборную площадь, в Большой сквер, на крышу Большого Кремлёвского дворца и на чердак четырнадцатого корпуса, но все они были благополучно потушены, никто не пострадал. На Красной площади между Мавзолеем и зданием ГУМа взорвались три фугасные бомбы, но лишь повредили брусчатку, а вся Красная площадь и Кремль оказались завалены желтой листвой немецких агиток.

Во второй раз Кремль подвергся попаданию около семидесяти термитно-зажигательных бомб в ночь на 7 августа, все они оказались обезврежены и снова никто не пострадал. Сталин летом и осенью почти постоянно находился в Кремле, но и в эту августовскую ночь пребывал на Ближней даче.

Удивительно, что и в ночь на 12 августа в десять часов пополудни Иосиф Виссарионович уехал в Кунцево, а Кремль подвергся бомбёжке, и на сей раз весьма сильной. В час ночи стокилограммовая бомба упала у подъезда президиума Большого Кремлёвского дворца, другая весом в тонну попала в здание Арсенала, сильно повредила его, ещё три взорвались у Боровицких ворот и в Александровском саду. Во дворе Арсенала оказались разрушены гараж, общежития подразделений гарнизона, склады, столовая и кухня, уничтожена зенитно-пулемётная огневая точка. Погибло пятнадцать человек, тринадцать вообще пропали без вести, более сорока получили ранения.

И вот снова шибануло! Павел Иванович стоял у окна своего кабинета и смотрел на языки пламени и клубы дыма, поднявшиеся над Кремлём. Боже, что творится, горит русская святыня! Как горела в сентябре 1812-го, когда из неё бежали французы, как горела в ноябре 1917-го, когда большевики выкуривали юнкеров, а потом просто бомбили спьяну.

На сей раз потери оказались тяжелее, чем в августе. Полутонная бомба снова попала во двор Арсенала. Погибли сорок один человек, не найдены четверо, ранено более ста.

Целесообразно ли проводить в таких условиях парад? Многих одолевало сомнение. Журавлёв, Громадин и Сбытов поклялись, что больше к центру Москвы немецких небесных хищников не пустят, и все первые дни ноября в центре столицы стояла тишина, лишь третьего числа гитлеровцы сумели сбросить фугаски в районе Красносельской.

Всю неделю Драчёв напряжённо работал, спал лишь два-три часа в сутки, ел на ходу, всецело направленный на то, чтобы со стороны интендантской службы парад прошёл без сучка без задоринки. Сильно взбодрил его звонок из Новосибирска – добрались, обосновались, квартира хорошая, та же самая, в которой они всей семьёй жили двенадцать лет – с мая 1924 по май 1936-го, продуктов хватает, девочки пошли в школу, Ната – в десятый класс, Геля – в восьмой. Слава тебе, Господи! Уж дотуда крылья чёрные не долетят.

А накануне парада и письмо пришло с родным адресом на конверте: Новосибирск, Красный проспект, д. 78, кв. 18. Он поцеловал конверт, неторопливо вскрыл его, к глазам бросились тёплые слова «отец», «скучаем», «хорошо», «всего в достатке», «в квартире не холодно», «без тебя плохо»… Прислонил лист бумаги к лицу и пронзительно ощутил запах пельменей. Таких, которые умела готовить единственная женщина во всём мире – его Муся-Маруся, и за тарелку которых он бы сейчас отдал многое. О, это была еда так еда! Он мог месяц питаться только ими, окунать в сметану, чтобы на пельмене появлялась белая шапочка, откусывать крохотный кусочек чёрного хлебца и отправлять чудо кулинарии в рот, где пельмень открывал свою сущность – сок, лучок, чесночок и мясную начинку из говядины и свинины. Есть ли что-либо вкуснее? Хотя нет, в их семье с пельменями воинственно соперничал «Танец живота». Ната и Геля постоянно спорили, кто из них первой придумал такое название для маминого потрясающего пирога с мясом или рыбой. Как его готовила Маруся, одному только Богу известно! В середине она большим пальцем проделывала отверстие, чтобы пирог дышал, сверху смазывала сливочным маслом и яйцом так, что выпекалось некое подобие смуглого живота восточной красавицы, отверстие в середине становилось изящным пупком, вот и родилось столь меткое наименование. Попробовав сей шедевр кулинарного искусства, всем хотелось танцевать от восторга.