– Я же говорил, что сажееды – мелкота людская. Народ нетвердый ни башкою, ни душой. Красными знамями всюду разукрасились и думали, мы спугаемся. А как только мы им по ряжке вдарили, сразу же осели на корточки, башки свои ручками обхватили и обоссыкались. Пошли сдаваться. Только последние человек сто для форсу ещё отстреливались, но и то скоро лапки кверху подняли. Ихний зачинщик по фамилии Глоба последним сдался. И сам как есть глоба – длинный, что твой шест, придурок. Сажееды!

– А сколько их там погибло-то?

– Да человек пятнадцать. Потому что быстро сдаваться стали, как только им патреты покровянили.

– А прапорщик Гумилёв что там делал? – спросил Павел Иванович.

– А ничего, – ответил Урвачёв. – Генерал Занкевич поменял адъютанта, у него теперича поручик Балбашевский, герой-прегерой. Лично вёл против мятежников, сам двоих застрелил.

– А ты-то скольких сам убил? – спросил кто-то.

– Я-то? Я, братцы, шашкой махал. Скольких уложил, не могу сказать точно.

– Так как же тогда получается? – спросил Драчёв. – Если всего человек пятнадцать их погибло, двоих застрелил Балбашевский, а остальных ты шашкой порубил? Ну и гад же ты!

– Сколько всего там погибло, отвечай! – возмутились курновцы.

– Да идите вы к чёрту! – разъярился Урвачёв, но тут его схватили за горло:

– Отвечай, стерва!

– Да наврал я, братцы, ни одного… – захрипел глупый хвастун.

Его отпустили, едва не задушив, так что он ещё долго откашливался.

Хотелось верить, что немного там погибло во время карательной акции. И как-то легче на душе стало, что хороший поэт Гумилёв не участвовал лично в расправе, поскольку больше не служил адъютантом у генерала Занкевича, палача Ля-Куртина.

Уж больно запало в душу Павла Ивановича про золотое сердце России!

Звание генерал-майора интендантской службы Драчёв получил за год до того, как над Родиной закружили крылья чёрные. А в тот самый день, когда враг стал топтать поля её просторные, его назначили руководить интендантской службой Юго-Западного фронта. И отправился он в штаб генерал-полковника Кирпоноса, чтобы вместе с ним отступать на восток под чугунной германской мощью после того, как в танковом сражении под Дубно – Луцком – Бродами наши потеряли в десять раз больше танков и прочей бронетехники, чем оккупанты.

В июле–августе интендантское управление располагалось к востоку от Киева в Броварах. Здесь, работая по восемнадцать – двадцать часов в сутки и постоянно недосыпая, Драчёв обеспечивал снабжение наших войск в сражении под Уманью, чудовищной катастрофе, во время которой немцы нанесли сокрушительное поражение и только в плен взяли полмиллиона солдат и офицеров! Таким же провалом закончилась и оборона Киева, 19 сентября в столицу Древней Руси вошли немцы, интендантское управление срочно переместилось на сто километров к востоку в Прилуки, четыре армии и штаб фронта оказались в окружении. Командующий Юго-Западным фронтом Кирпонос и начальник штаба Тупиков погибли, героически сражаясь. Две недели второй половины сентября управление располагалось в Ахтырке между Полтавой и Харьковом.

Драчёв выходил из окружения вместе с начальником оперативного управления генерал-майором Баграмяном, с которым подружился ещё с начала войны под Дубно. Как и с командующим ВВС Юго-Западного направления генералом авиации Фалалеевым.

В первую неделю октября интендантское управление Юго-Западного фронта оказалось за Харьковом в Чугуеве, и уже оттуда Драчёва выдернули в Москву.

Как сильно билось сердце, жаждущее увидеть своих дорогих – жену Марусю и двух дочек! И вот, наконец, Чистые пруды, ставший уже родным Потаповский переулок, дом 9/11…

До революции он назывался Большим Успенским в честь барочного храма Успения Богородицы, построенного крепостным архитектором Петром Потаповым ещё при Петре I. При советской власти переулок переименовали в Потаповский, а в 1928 году на углу Потаповского переулка и Покровки по проекту архитектора Константина Аполлонова построили комплекс жилых зданий кооператива «Военный строитель». Дом в стиле конструктивизма, снаружи ничем не примечательный, даже можно сказать унылый, но квартиры добротные, удобные, и селились здесь люди заметные, не абы кто. Впрочем, уводили этих заметных людей незаметно, и многих увели навсегда в эпоху всевластия Ягоды и Ежова. И освобождались квартиры, освобождались…

Хорошо, что семья Драчёвых вселилась в одну из освободившихся квартир во времена иные, когда Лаврентий Берия кровавой карусели своих предшественников сильно сбавил обороты. И уже спокойнее спали обитатели дома по ночам.

Драчёв нажал на звонок. Только бы их ещё не эвакуировали! Массовой эвакуации населения столицы ещё не объявляли, но семьи руководящего состава вооружённых сил уже потихоньку уезжали, о чём Мария сообщила ему в последнем телефонном разговоре, когда он звонил из Чугуева.

В квартире тупо сидела тишина. Он ещё раз нажал на звонок и держал долго, секунд пятнадцать. Тишина даже не подумала пошевелиться. Подождав немного, он сердито звякнул в последний раз и стал доставать ключи. Коробка с тортом «Наполеон» вмиг стала тяжёлой. Он купил торт по пути в «Национале», где ещё продавалось эдакое, поскольку там жили зарубежные лидеры антифашистского движения.

Пустота квартиры встретила его холодно и недружелюбно. На рамке парадного зеркала болталась записка красным карандашом: «Если ты вдруг приехал, нас эвакуировали сегодня по личному распоряжению Хрулёва. Ищи нас в Куйбышеве. М. и девочки». И дата. Вчерашняя! Ему всего одного дня не хватило, чтобы увидеться с ними. Опять вмешалась противная ирония судьбы, какой подлец только придумал её!

Проклятый сорок первый! Миллионы людей несчастливы. Те, кто не лежит в земле сырой, оплакивают погибших. Миллионы людей в разлуке с любимыми, ненаглядными, самыми родными во Вселенной.

С июня Павел Иванович не виделся с женой и дочками, четыре месяца, никогда ещё не бывало столь долгой разлуки. И угораздило же их именно вчера эвакуироваться!

Он стал ходить по квартире и чисто по интендантской привычке инспектировать, что осталось из имущества. За годы его работы в сфере снабжения не очень-то много они нажили. Зная, что по пятам за работниками его службы въедливой старухой ходит недобрая слава, он старался жить скромно, не покупать лишних вещей, и бедная жена то и дело, и чаще всего незаслуженно, слышала от него:

– Ты что, барахольщица? Хочешь, чтобы о нас говорили?

Бывало даже от премий отказывался Павел Иванович, лишь бы не заподозрили, будто он нечист на руку. И тогда Мария Павловна не то с восхищением, не то с упрёком говорила ему:

– Ну ты, Паша, индивидуум!

А младшая дочка Гелечка с усмешкой спрашивала:

– Он что из Индии у нас?

– Почему это я из Индии?

– Так мама же сказала, что ты индивидуй.

Старший унтер-офицер Драчёв прибыл из Франции в Петроград осенью 1917 года, вскоре после свершения Великой октябрьской социалистической революции, и в середине ноября оказался в Перми в 123-м запасном пехотном полку, где его как наилучшего грамотея определили старшим писарем.

Власть в Перми принадлежала эсерам и меньшевикам, а Павел Иванович ещё во Франции определился: он – с большевиками. Недоумевал и злился, что местные большевики мирятся с так называемым умеренно-социалистическим порядком.

Всё внезапно перевернулось, когда объединившиеся в банду солдаты взломали пивной склад водочных королей Зауралья Поклевских-Козелл и устроили общегородскую вакханалию. Присоединившиеся к ним во множестве другие солдаты грабили пивные и винные склады и магазины, спиртное лилось рекой, а главное – вооружённые отряды меньшевиков и эсеров братались с пирующими, тоже грабили и пьянствовали. Обпившиеся мародёры шатались по городу, стреляя куда попало, нечаянно ранили и убили несколько ни в чём не повинных горожан. Неведомо, сколько бы ещё продолжалась свистопляска, если бы офицеры и студенты университета не составили конный отряд и не разогнали пьяных шаромыжников. В отряде находился и герой Шампани и Арденн старший унтер Павел Драчёв. Выступая на огромном собрании по итогам разгона мародёров, он сказал: