– Осёл.

– Уж извините, но выходит так.

Он грустно рассмеялся. Она тоже.

– Да вы проходите, я вас чаем…

– Некогда, Екатерина Васильевна. Я вот, – он достал из кармана билеты, – на «Севильского цирюльника»… Может, вы сходите? Или ещё кому-то отдайте.

– Хорошо, куда деваться, пристрою. – Жена Василевского взяла ставшие ненужными для семьи Драчёвых бумажки. – Жалко, Александра Васильевича нет, он обожает театр.

– Вы представляете, я когда с Марусей в Омске познакомился, мы впервые в театр ходили на «Женитьбу Фигаро», а тут снова Фигаро… Такие вот дела. Ну, до свидания! Спасибо за чай, что предложили.

Он поспешил в здание на улице Куйбышева, где его ждал пакет от Давыдова с пометкой «Совершенно секретно». Вскрыв его и прочитав приказ, Павел Иванович присвистнул:

– Мать честная!

В приказе говорилось, что Ставка Верховного Главнокомандования приняла решение о проведении 7 ноября в Куйбышеве военного парада, и от Драчёва требовалось тщательно проверить оснащение войск для данного важного мероприятия.

– А ты говоришь, Фигаро… – покачал головой Павел Иванович.

Вскоре его вызвал к себе маршал Ворошилов, с недавнего времени занимавший должность представителя Ставки по формированию войск. На фронте Климент Ефремович оказался военачальником устаревшим, совершил немало ошибок, а посему теперь его перевели на эту должность и поселили в Куйбышеве.

– На нас возлагается чрезвычайно важное задание, – сказал он Драчёву. – Мы должны провести образцово-показательный парад. Сейчас здесь, в Самаре, располагаются эвакуированные из Москвы иностранные посольства и дипломатические миссии. А значит, параду придаётся важнейшее политическое значение. Наши союзники разуверились в возможностях Красной армии остановить германца и могут свернуть помощь, и без того скудную. Они должны увидеть, что из Сибири поступают свежие полки, которые пойдут на защиту столицы. Должны увидеть мощь Красной армии. Не менее важно, чтобы эту мощь увидели представители колеблющихся стран. Турки и япошки готовы вступить в войну на стороне Гитлера, но до сих пор не решаются. Ждут, сволочи, когда немец свернёт нам шею, чтобы тогда уже наверняка наброситься.

– Туркам Ататюрк завещал не воевать с Советской Россией в благодарность за то, что Ленин поддержал их в войне против Греции.

– Начхать им на Ататюрка! Он уже три года как в могиле. Если, не дай бог, нашу страну начнут рвать на куски шакалы, думаешь, турки в сторонке останутся?

– Думаю, нет, – вздохнул Драчёв.

– Конечно нет, – сказал Ворошилов. – И мы своим парадом должны показать, что падальщики пускай пока посидят в сторонке. Нам сейчас приходится держать в Закавказье и на Дальнем Востоке значительные контингенты на случай вступления против нас в войну Турции и Японии. Короче, тебе поручается обеспечить полки, участвующие в параде, новым добротным обмундированием. Обеспечить подвоз питания. Чтобы наши воины выглядели сытыми орлами, а не голодными задохликами. Я буду лично отбирать воинские части и сообщать тебе об их особенностях и количестве. О твоих способностях я наслышан. Говорят, ты чудеса вытворяешь, из-под земли можешь достать всё, что надо. Так?

– Из-под земли, товарищ маршал Советского Союза, добывают нефть, уголь, другие полезные ископаемые. Но они не мне подчиняются. Задание я понял. Выполню.

– Смотри! – И маршал строго глянул на генерал-майора. – Если облажаешься, не обессудь. По всей строгости. Слыхал такое выражение «облажаться»?

– Слыхал. Ещё в прошлом веке торгаши, если плохой товар подсовывали…

Стало обидно, что Ворошилов ему угрожает, но вида не подал, спокойно попрощался и отправился заниматься новыми трудными делами.

Главная задача – шинели. На то количество личного состава, которое выписывал Ворошилов, их не хватало. Двадцать пять тысяч человек. Но просить маршала уменьшить число участников значило расписаться в своём бессилии.

Эх ты, шинель однобортная из сукна серого цвета, принятая ещё в 1926 году, сколько тебя сгорело во время летнего стремительного отступления, когда приходилось со слезами на глазах жечь склады! Сколько тебя ушло осенью в плен к немцам! Если думать об этом, головная боль никогда не пройдёт. А голова у генерал-майора Драчёва всё чаще и чаще болела в последние месяцы. Вместо жены при нём теперь постоянно находилась новая подруга – товарищ Гипертония. Иной раз так заболит, что, кажется, мозг вот-вот лопнет. Хотите расстрелять? Расстреливайте. Прямо сейчас, только, пожалуйста, вот сюда, в голову, где сидит эта боль!

Лет до тридцати он знать не знал, что такое болезни. Голод – да, холод – да, но даже простуда его не брала. Худенький, жилистый, подвижный. Такие редко болеют. Бегал, плавал лучше всех…

Счастливейшее воспоминание – как они с Марусей купались в лучах заката в Иртыше, как потом он провожал её в общежитие работников железнодорожных мастерских, где временно размещалась часть самоделов. У входа она, наконец, вернула ему будёновку:

– Держи, а то тебя начальство заругает.

А на следующий день в здании под Крылатым Гением они смотрели «Безумный день, или Женитьба Фигаро». Спектакль оказался весьма посредственным, большинство актёров играли слабо, без той живости, которую подразумевал для них Бомарше, но постепенно текст пьесы возобладал над его исполнением, даже актёры ближе к концу ожили, и когда всё кончилось, зал бурно аплодировал, и труппе дали аж целых пять занавесов.

– Занавесы – это сколько раз после спектакля зрители рукоплесканиями вызывают актёров кланяться, – пояснила Маруся.

Они уже шли по ночному Омску под руку.

– Тебе что больше всего понравилось? – спросил Павел.

– То, что Фигаро оказался в такой ситуации за свои прежние грехи. Раньше я как-то не осознавала, что он поставлял графу Альмавива девушек. А тебе что понравилось?

– Когда Сюзанна сказала: «Боже, как глупы бывают умные люди!»

– А что не понравилось?

– Всё.

– То есть как это?

– Актёрам уже за сорок, а играют жениха и невесту. Графине вообще под восемьдесят. И ещё я терпеть не могу, когда мужчина играет женщину или женщина – мужчину.

– Ну да, Керубино играла девушка. А я читала, что раньше все актёры были мужчинами, женщинам категорически запрещалось играть на театре.

– Ага. Даже Офелию и Дездемону играли юноши.

– И всё-таки, хоть труппа и не сильная, но пьеса Бомарше просто прелесть.

– И сейчас даже актуальная. Напоминает о том, как в прежние времена господа могли распоряжаться судьбами своих слуг. Это право первой брачной ночи – просто жуть какая-то.

– Интересно, в России такое существовало?

– Существовало. Во времена крепостного права.

– А ты знаешь, что значит имя Фигаро?

– Это прозвище. Так называлась в Испании короткая курточка, в которой он щеголяет. Кстати, а по имени графа Альмавива во времена Пушкина назвали плащ без рукавов. Что ты так смотришь? Я ведь интендант, мне читать про всякие вещи всё интересно.

– А мне с тобой интересно.

Когда они прощались у дверей её общежития, вновь не хотелось расставаться, и договорились завтра опять встретиться. А завтра выяснилось, что комнаты самоделам больше не выделяют, надо съезжать. Ей предстояло возвращение в Иркутск к родителям, и это известие убивало обоих наповал.

– Слушай! – осенило Павла. – А ты пишущей машинкой владеешь?

– Ещё как! – ответила Маруся. – Нас в гимназии хорошо научили.

– Нам в штабе СибВО нужна одна дактилошка.

– Смешное слово, – обрадовалась она. – Так до революции машинисток называли. А где жить?

– У меня комната в коммуналке. Обещаю не приставать. Я на полу, ты – на кровати.

– Точно обещаешь?

– Клянусь мировой революцией!

– Ну, если только мировой…

– Согласна?

– Согласна, ладно.

– Уж очень мне не хочется расставаться с тобой, гимназистка Буранова.

– А мне с тобой, комбат Драчёв.

И он устроил её. И на работу машинисткой, и жить с ним в одной комнате. А уж как у них всё соединилось – это оставим в тайне, как в песне про коробейников: