Сейчас они смеялись, потому что новый муж Проскуриной вернулся из Бразилии, принес бутылку японского виски и рассказывал бразильские анекдоты. Коткину хотелось послушать о Бразилии, его в последнее время тянуло уехать, хоть ненадолго, в Африку или Австралию, но было некогда и нельзя было оставлять Зину одну. У нее опять начиналось обострение печени, и ей была нужна диета.
Коткин поставил чайник и заглянул на секунду в комнату.
— Кому чай, кому кофе? — спросил он.
— Всем кофе, — сказала Зина.
— Тебе нельзя, — сказал Коткин. — Тебе вредно.
— Я лучше тебя знаю, что мне вредно.
Проскурина засмеялась.
Коткин вернулся на кухню и достал кофе. Он сегодня шел домой в отличном настроении и хотел показать Зине последний вариант Глаза. Глаз функционировал. Четыре года, и вот все позади. Он хотел сказать Зине, что будет премия: директор института — тот самый Миша Чельцов, который когда-то был замдекана на их факультете, еще вчера сказал Коткину:
— Ребята, на вашем горбу и я в рай въеду.
Миша был добрым человеком, он завидовал Коткину, но всегда помогал. Он оппонировал у него на кандидатской и перетащил его к себе, дал лабораторию и не закрыл тему, когда долго ничего не получалось.
И Коткин пришел домой с Глазом, чтобы показать его Зине, хотя знал, что на Зину это вряд ли произведет особое впечатление. Она любила повторять где-то подслушанную фразу о том, что исчерпала свой запас любопытства к мирской суете.
Зина неделю назад вернулась из Гагр, куда ей нельзя было ездить и где она хорошо загорела, хотя загорать ей было противопоказано. Там, конечно, подобралась хорошая компания — «Мы жутко хохотали!» Но Коткин знал, что когда Проскурина с мужем уйдут, Зина будет их ругать и жаловаться, что от виски у нее изжога, и ему придется подниматься среди ночи, чтобы дать ей лекарство.
Чсльцов, который помнил Зину по институту, слегка захмелев, — они сегодня, конечно же, легонечко обмыли Глаз — опять говорил Коткину:
— Слушай, она с тобой обращается, как с римским рабом. Ты весь высох.
— Ты ничего не понимаешь, Миша, — отвечал, как всегда, Коткин. — Я ее вечный должник.
— Это еще почему? — спросил Чсльцов. Он знал ответ, потому что этот разговор повторялся неоднократно.
— Есть такое старое слово — благодеяние. Оно почему-то употребляется теперь только в ироническом смысле. В тяжелый момент Зина пришла ко мне на помощь.
За девять с половиной лет Коткин почти не изменился. Он был так же сух, подвижен, так же неухожен и плохо одет. Мнша знал, что задерживает Коткина — тот спешил в техникум, где преподавал на почасовых, потому что были нужны деньги.
— Неужели ты не отработал долг? Или это как у ростовщика — чем больше отдаешь, тем больше должен?
Коткин украдкой взглянул на часы.
— Нет, — сказал он. — Я не мальчик и не придумываю себе кумиров. Со мной тоже нелегко. Кстати, кто поедет в Баку, ты решил?
С Коткиным и в самом деле бывало нелегко — Чельцов знал об этом лучше других. Но он знал также, что сухость, нелюдимость и раздражительность Коткнна происходили от двух, тесно переплетенных причин: от болезненной застенчивости и от непонимания того, как можно не любить работу, которую он, Коткин, любит. У Коткина не было близких друзей, может, он не нуждался в них, и он научился не замечать очевидного сострадания институтских дам к его неладной, хоть и лишь по догадкам известной им семейной жизни, которую сам он считал нормальной, а временами счастливой. Так уж повелось, что Коткиным положено было гордиться, но гордиться так, как гордятся природной достопримечательностью, не ожидая ничего взамен.
…А Зина за последние годы сменила несколько институтов, где ее не смогли оценить по достоинству. Потом работала в главке и пережила неудачный роман с директором одного из сибирских заводов, приезжавшим в командировки, — ему льстило внимание красивой москвички. Существование Зины никак не отражалось на его основной жизни — семьянина, общественника и, в первую очередь, солидного человека. Убедившись в том, что намерения директора по отношению к ней недостаточно серьезны, Зина с горя бросила главк и устроилась в издательство, работой в котором тяготилась, поскольку полагала, что создана для жизни неспешной, для встреч с подругами, прогулок по магазинам, поездок в Карловы Вары и борьбы с болезнями, которые все ближе подбирались к ее стройному телу. Но и уйти с работы совсем она не могла, чему существовало несколько различных объяснений. Объяснение для Коткнна заключалось в том, что он не может обеспечить должным образом жену и она вынуждена трудиться, чтобы дом не погряз в пучине бедности. Объяснение для себя, будь оно сформулировано, звучало бы так: «Дома одна я со скуки помру. Три дня в неделю, которые я должна отсиживать в издательстве, — это живой мир, мир разговоров, встреч с авторами, коридорного шепота, и дни эти продолжаются за полночь в сложных схемах телефонных перезвонов». Было и третье объяснение — для знакомых мужчин, далеких от издательского мира. В нем на первое место выдвигалась ее незаменимость: «Нет, сегодня я не смогу вас увидеть. Конец квартала, а у меня еще триста страниц недовычитанного бреда одного академика…».
Зина отрезала косу, столь обожаемую сибирским директором, лицо ее потеряло геометрическую правильность и чуть обрюзгло, хотя она все еще была очень хороша.
⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀
Когда Коткин вернулся с готовым кофе, Проскурина подвинула ему полную окурков пепельницу, чтобы он ее вытряхнул, а новый муж Проскуриной протянул ему стопочку виски и обратился с вопросом, в котором смешивалась мужская солидарность и скрытая ирония:
— Над чем сейчас трудитесь, Боря?
— Я? — Коткин удивился. Как-то получилось, что работа Коткина давно уже перестала быть предметом обсуждения дома, тем более при гостях. «Талантливый человек, — сказала как-то в сердцах Зина, — подобен молнии. Его отовсюду видно. И всем интересно, как это у него получается». Коткин не был подобен молнии.
— Ведь вы, — улыбнулся новый муж Проскуриной, который был журналистом-международннком, — если не ошибаюсь, инженер? Давайте я о вас напишу.
— Он биофизик, — сказала Проскурина. — И собирает марки со зверями.
— Чистые или гашеные? — спросил новый муж.
— Гашеные, — сказал Коткин, разливая кофе. — Сейчас я торт принесу.
— Сахар захвати, — сказала Зина, — биофизик!
— Я забыл его купить.
— Ну вот, ни о чем попросить нельзя.
Зина собиралась утром выйти из дома и обещала сама купить сахар и чай. Но она скромно пообедала в Доме журналиста с Риммой, владелицей объемистого баула с надписью «ADIDAS», в котором та приносила в редакцию сказочные по редкости и дороговизне вещи. На этот раз Зине удалось перехватить Римму у издательства и получить в собственное распоряжение на два часа. Коткин еще не знал, в какую финансовую пропасть рухнула их семья благодаря Зининой сообразительности.
О сахаре Зина, разумеется, забыла.
На кухне Коткин резал торт, довольный тем, что муж Проскуриной так вовремя спросил его о работе. Можно будет рассказать о Глазе, не показавшись в глазах Зины и гостей пустым хвастуном.
Коткин вынул из портфеля Глаз и осторожно размотал проводки. Присоски с датчиками удобно прижались к вискам. Глаз можно было прикрепить ко лбу, для чего был сделан специальный обруч, можно было держать в руке. Коткин нажал кнопку. Из комнаты доносился смех — муж Проскуриной снова рассказывал что-то веселое. Коткин уже не раз испытывал это странное чувство в опытах с Глазом. Коткин увидел потолок кухни, полки с посудой и чуть закопченные стены наверху. И в то же время он видел то, что было перед ним: свою вытянутую руку. Глаз в ней, обращенный зрачком кверху, кухонный стол с нарезанным тортом, плиту. Проведя рукой в сторону, Коткин заставил себя скользнуть взглядом Глаза по стене и в то же время не выпустил из поля зрения собственную ладонь. Он зажмурился. Мозг, пославший глазам сигнал зажмуриться, ожидал, что наступит темнота. Вместо этого он продолжал видеть Глазом, и, поднеся руку к лицу, Коткин смог заметить этим глазом свои зажмуренные глаза.
