Один из наиболее любопытных и наименее известных аспектов варварийской политики Франции времен Мазарини состоит в том, что эта политика была образчиком усиленных происков служителей бога. За спиной святого Винцента де Поля, которого часто увлекали против его воли, стояла компания; последняя молчаливо подменяла правительство в африканских делах и направляла их по пути, подготовлявшему торжество всевышнего. Ведь факт, что Винцент не хотел консульств и что именно герцогиня д'Эгийон убедила его в преимуществах последних и купила поочередно консульства в Алжире (1646 год) в Тунисе (1648 год). Она же помимо министров предложила в 1659 году использовать средства от церковных сборов для субсидирования частной экспедиции против Алжира под командованием шевалье Поля, единственного командира эскадры, питавшего священную ненависть к неверным. Наконец, именно пылкий прозелитизм компании придал католическим кругам, возбужденным новой вспышкой горячей веры, силу и твердость духа, чтобы выразить свое мнение и навязать его правительству. По призыву папы христианнейшему королю пришлось сосредоточить свои усилия против турок в Кандии и на венгерской земле. Однако, несмотря на столкновения, союз Франции и Турции продолжал существовать. Со стороны Людовика XIV было большим искусством совершить крестовый поход, почти ничего не теряя с национальной точки зрения. Экспедиции против варварийцев, диктуемые чисто коммерческими соображениями, позволяли ему отвечать чаяниям роптавшего христианства и выступать в роли защитника веры от мусульман.

В тот момент, когда умер Винцент, французская политика при участии де Льонна и Кольбера освобождалась от засилья католиков. В 1672 году Помпон без церемоний ответил маркизу де Фёкьер, который передал ему весьма любопытную записку Лейбница о завоевании Египта (Consilium Egyptiacum): «Я ничего не говорю вам о проектах Священной войны, но вы знаете, что со времен Людовика Святого они уже не в моде». Составляя руководство для будущих дипломатов в колониях, Лейбниц настаивал на необходимости «прикрывать мирское и полезное видимостью священного и честного». Кольбер применил к варварийским государствам те принципы, которые Лейбниц предназначал для Египта. Крестовый поход за веру и за несчастных пленников был всего лишь меркантильным предприятием, где за проявлениями силы немедленно следовали коммерческие предложения.

Кольбер все подчинял торговле, и именно чтобы угодить торговцам, он одним росчерком пера отнял у лазаристов консульства. Конечно, объединение функций привело к тому, что добрые отцы стали производить не совсем правильными операции по переводу средств из статьи «пленники» в статью «резиденты»; кроме того, они собирали новые пошлины с французских судов. Все же, возможно, их осуждали слишком безоговорочно. Не заключается ли действительная причина враждебного к ним отношения в их верности папской булле «In coenam domini», которая запрещала продавать неверным все, что требуется для мореходства, а также в их оппозиции к контрабандному провозу оружия, обогащавшему французских резидентов? Как бы то ни было, одни были людьми типа Жана Ле Ваше, прибывшего в Берберию 28-летним молодым человеком, которым восхищался дей Туниса, с уважением выслушивал диван в Алжире, и который относился к своему делу с такой страстью, что однажды воскликнул: «Если бы с одной стороны передо мной открылся путь на небо с разрешением идти туда, а с другой — путь в Алжир, я скорее пошел бы по последнему»; он умер мученической смертью из-за своей любви к миру. Совершенно иными людьми были гротескный и низкий Дюмулен в Тунисе или претенциозный и тщеславный шевалье д'Арвьё в Алжире, которые намеревались отомстить за свои неудачи, побуждая Францию к войне.

Французским резидентам, этим вечным сторонникам применения силы, удалось вовлечь Кольбера в экспедиции против варварийцев; они рекомендовали ему «занести над ними дубину». Кольбер посылал экспедиции не тогда, когда хотел этого, а тогда, когда позволяло положение в Европе. Пока император сидел на месте, отношения с турками портились, а против варварийцев посылались морские эскадры. Война в Голландии повлекла за собой примирение французов с неверными (1672 год). В период между Нимвегенским миром (1678 год) и войной Аугсбургской лиги король возобновил политику запугивания, что нашло свое отражение в экспедициях Дюкэна в Архипелаг (1681–1684 годы) и бомбардировках Алжира и Триполи. А когда в 1688 году начался период испытании, Франция высказалась за сердечные отношения с мусульманами.

Кольбер мог бы добиться не только мира, но и формального союза. Он не захотел этого не из побуждений чистой совести, а из боязни остаться без пополнений для гребных команд на галерах. По тем же соображениям он отказался от возможного соглашения с Мулай Исмаилом. Но превыше всего были, конечно, заботы о величии короля. Наглые ответы Мулай Исмаилу и требования Дюкэна, бомбардировки Сале, Алжира и Триполи отвечали одному и тому же замыслу — продемонстрировать перед варварийцами презрение Людовика XIV, а перед европейскими державами — мощь военно-морских сил и их превосходство над англичанами и голландцами. Хотя король и не смог унизить варварийцев, как он хотел, ему все же пришлось пойти на сближение с ними, не отказываясь, впрочем, от своих претензий. Столетний договор, подписанный комиссаром военно-морских сил Гийомом Марселем (1689 год), свидетельствовал о том, что король отказался от Священной войны ради политических и коммерческих преимуществ. Христианнейший король сделал окончательный выбор между крестовым походом святого Винцента де Поля и меркантильным реализмом Кольбера.

В конце XVI века Алжирское регентство достигло границ, которые оно сохраняло вплоть до 1830 года. В течение всего XVII века непрерывно происходили ожесточенные столкновения с Шерифами и Мурадидами. Смерть Ульдж Али положила конец турецким притязаниям, но не интригам в Марокко. С тех пор Алжир действовал главным образом при посредстве религиозных деятелей или помогал восставшим. Так, например, раис Гайлан получал поддержку турецких нотаблей. Конфликт принял острый характер во время наступлений Мулай Исмаила, которые были отражены деями Шабаном (1691 год) и Хадж Мустафой (1701 год).

Тунисцы также были вовлечены в конфликты с Алжиром, но дей Шабан сорвал их вторжение в провинцию Константины и посадил правителем в Тунисе одного из своих клиентов (1681 год). Три года спустя он снова выступил в его поддержку, разбил его противников у аль-Кефа и вернулся в Алжир с богатой добычей (1694 год). Действуя совместно с Мулай Исмаилом, бей Мурад по пытался взять реванш, но был разгромлен между Сетпфом и Константиной (1700 год). Независимость Туниса, казалось, была поставлена под угрозу, и дей Хадж Мустафа вознамерился уже завоевать его. Сначала он было победил Ибрахима, но затем сам потерпел страшное поражение от Хусейна ибн Али и отошел к Алжиру, где был свергнут мятежниками и обезглавлен (1705 год). Войны, которые происходили между Марокко и двумя регентствами в течение XVII века, в целом носили эпизодический характер. Они не приводили к каким-либо заметным изменениям в Магрибе, но вследствие вызываемых ими дворцовых переворотов способствовали неустойчивости власти как в Алжире, так к в Тунисе.

Упадок Алжира. В XVIII веке Алжир лишился былого благополучия. Договоры с державами, нападения вражеских эскадр и нехватка опытных экипажей для пиратских судов резко ухудшили дела корсаров. В течение девяти лет за четверть века (1765–1792 годы) добыча не достигала 100 тысяч франков. Флот, состоявший в 1724 году из 24 судов, за 60 лет сократился до восьми барков и двух галиотов (1788 год). Раис Хамиду, выходивший в море вплоть до 1815 года, благодаря европейским войнам, которые последовали за французской революцией, вновь увеличил флот до 30 судов. Непрерывные эпидемии чумы и периодические голодовки из-за засух ускорили упадок Алжира. В одном только 1787 году Алжир потерял около 17 тысяч жителей; летом 1817 года там ежедневно умирало по 500 человек. Если к этому прибавить восстания, которым содействовала политическая анархия, то станет ясно, почему в начале XIX века население Алжира сократилось примерно до 30 тысяч человек. В оджаке было всего 6 тысяч человек. В 1788 году число пленников дошло до 800, затем в 1816 году вследствие возобновления пиратского промысла вновь выросло до 1642 человек, а когда французы взяли город, их было только 122.